рождения, и я, под руководством Валентина, даже побренькивал на ней помаленьку, но не всерьез, а так. Теперь же гитара начинает много значить для меня, для нас… Мы с пацанами увлеклись роком, слушаем его часами: «Битлз», конечно, «Ди Пеппл», «Роллинг Стоунз», «Лед Зеппелин», «Пинк Флойд» – из старых, потом «Уайтснек», «Джудос Прист». А из наших уважаем «Арию». Я стал отпускать волосы, но оказалось, что тут не все так просто, прежде-то меня всегда коротко стригли, и я представления не имел, сколько проблем с этими длинными волосами: волосы у меня кудрявые и торчат в разные стороны, я стараюсь их пригладить, направить куда следует, но не тут-то было. Мама предлагала мне свой фен, но я, конечно, отказался. Вообще, я отвратительно красив: мало того, что волосы светлые и кудрявые, так еще голубые глаза, густые брови, длинные ресницы, большой рот и прямой нос. Сколько меня били, и ни одного шрама на лице не осталось – мрак. Впрочем, плевать, начну стареть, покроюсь морщинами, и все будет в порядке. Пацаны, конечно, тоже отращивают волосы, только Славке родители не разрешили обрастать, говорят, будешь как обезьяна. Вначале мы набрели на «Короля и шута», но быстро оторвались от этой группы, хотя Васька, как самый мелкий из нас, по-прежнему тащится от нее. Девчонка, конечно, живо включилась в мое новое увлечение. Помогала мне заклеивать стены в комнате плакатами с фотографиями битлов, королей и шутов, арийцев и прочих. Прилежно слушала со мной, дураком, «Короля и шута», хотя мама выгоняла ее из моей комнаты, под тем предлогом, что ребенок может оглохнуть от такого грохота. Валентин с мамой чуть со стульев не попадали, когда она им спела: «Среди ублюдков шел артист в кожаном плаще, мертвый анархист, крикнул он: Хой!» – это ей особенно нравилось кричать, как, впрочем, и Ваське сейчас, и нам с пацанами, в то время – «Челюсть долой! Трупов вел он за собой. Был на руке застывший фак, из кармана торчал пиратский флаг. Зомби всю ночь кричали: Хой! Мы, анархисты, народ не злой!» – и так далее. Девчонка, конечно, не понимала половины пугающих слов, но очень радовалась, что она совсем как я, что поет мою песню. Теперь я слушаю «Арию», и она, если я ее пускаю к себе, слушает и поет вместе со мной. Валентин говорит, старые, толстые мужики сбивают с толку пацанов, это вы должны делать рок, такие, как вы, – юные, а им на покой давно пора. Я и сам так думаю. Поэтому мы и организовали свою группу. Фактически группы пока нет, но обязательно будет. Я теперь целыми днями учусь играть на гитаре, Костян с Пашей тоже, только Васька со Славкой пытаются откосить. Васька должен быть ударником, а Славке предстоит освоить пастушью свирель, гармонь или ситар – на выбор. Славка ноет, что уроков полно учить, какая тут музыка, да и инструментов нет, но я сказал, что знать ничего не хочу, Васька пускай тренируется хоть на кастрюлях, а он пусть пока, как все, осваивает гитару, а там видно будет. У нас две гитары: моя и Валентинова, свою я отдал пацанам на откуп, пускай приходят в хижину и тренируются. Все, что мне Валентин покажет новенького, я тут же им передаю, дело идет помаленьку, хотелось бы побыстрее, но музыку так, с наскоку, не осилишь. Зато с репертуаром у нас все в порядке: мы сочинили уже шесть песен. Первая песня была «Золотая рысь», старое мое стихотворение мы положили на музыку – по-моему, прикольно получилось, во всяком случае, не хуже, чем у «Короля и шута». Слова почти всех песен любой группы, какую ни возьми, – просто кошмар, поэтому о текстах беспокоиться нечего, такие стихи, как у них, мы можем лепить по десятку на день, но ведь хочется, чтоб было лучше, гораздо лучше. Мелодии потихоньку тоже стали возникать, кстати, у Пашки – вот не ожидал! Пацаны сначала не верили, что у нас что-то получится, а потом, когда мы сочинили первую песню и вместе спели ее – я один тогда лупил по струнам, – просто в раж вошли, мы так орали, что перебаламутили всех соседей. Мы спели ее, наверное, раз сто и только тогда успокоились. Только вот Славка с Васькой – дезертиры, никак не включатся, а трое – разве это группа, хотя бы одного из них надо впрячь в нашу колесницу, и тогда мы так понесемся – только держись!
Семиколенов, мой сосед по парте, вернул мне «Две твердыни», я ему давал почитать книгу, когда еще не перешел в городскую школу, а теперь он мне ее вернул, понравилось, говорит. Так странно, сколько воды с тех пор утекло, так все переменилось! Тогда я был толкиенистом – теперь рокер. А до этого – белогвардеец, воевавший один против всех. Конечно, это – так же, как игра в хоббитов, эльфов и гномов, – была детская игра в войну, но на самом деле все это было страшно серьезно, серьезно, как сама жизнь, потому что эта игра и была моей жизнью. Я не думаю, что проиграл, – если бы мама с Валентином не забрали мои документы, я бы не ушел сам, я бы никогда не ушел. Я постарался не думать про тот случай, ну, про пропажу этих долларов, – просто очень тяжко, я знаю, что никто из моих близких не поверил в то, что я украл, пацаны мои просто посмеялись, когда Славка стал говорить про это при них, зря он, конечно, это сделал, но они просто рассмеялись – и я был счастлив. Но там, в школе имени писательницы Дмитриевой, две тысячи человек учащихся и человек тридцать учителей до сих пор считают меня вором. Пусть я их никогда не увижу, а может, и увижу – город-то маленький, но сознание того, что такая прорва людей, не один человек, а тысячи, считают тебя способным на такое, кого угодно может сделать тормозом. Поэтому я просто выбросил всю эту историю из головы, как кошмарный сон, про который нельзя рассказывать после обеда, чтоб не сбылся. А вместе с этой историей – и память о Ней, потому что, стоило мне вспомнить о Ней, как я вспоминал ту историю, это было невыносимо, она оказалась частью кошмара, она сама стала для меня кошмаром. Я не мечтал встретиться с ней – а боялся, что встречу. Я не хотел ее видеть – никогда. Она ведь жила там, на Калиновке, куда я ездил в школу. К
