уж как-нибудь, он мужик, а старухе каково это? Мама отвечала, пускай, конечно, живет, но ведь, Валя, у ней дети есть, кроме Гриши, а нам она чужой все-таки человек… Валентин сердился на маму. Я не знал, что и думать, она нам, конечно, не мешала, пускай спит, сколько влезет, я, например, ее почти и не видел. Девчонка же вообще ужасно была рада, что Акимовна приходит к нам, она живо тащила свой букварь и другие «занимательные» книжки, залезала к ней под бок, и они начинали заниматься. От сгоревшего дома осталась одна нештукатуреная стена пристройки, которую Гриша сделал незаконно, и теперь к этой оставшейся стене он хотел добавить еще три, с тем чтобы получился свой крохотный домик, а тетенька Марина, на своей стороне, тоже хотела построить отдельный от соседей дом. Но не тут-то было! Оказалось, что, по правилам, они – если не хотят оформлять кучу бумаг и платить за новый проект, – должны поставить опять один общий дом, на два хода, точно в тех же пределах, где он стоял. Впрочем, у Гриши и не было денег на постройку – пока, ему бы только стройматериалы купить, а уж построить дом он построит – это ж его специальность, он же в этом деле дока, делов-то! Им должны были выплатить страховку, обещали не больше пятнадцати тысяч, но все тянули и тянули, Акимовна боялась, что им и этих денег не дадут: пожарные, ковырявшиеся на пепелище, чтоб определить причину пожара, нашли электросчетчик с «жучком» – их, а не тетеньки Марины, якобы электросчетчик и был причиной пожара. Гриша говорил, что, конечно, загорелось на той стороне, проводка-то там какая – дому шестьдесят лет, с тех пор небось ее и не меняли, сколько говорил Марине, поменяй, поменяй проводку – так нет, а мы только купили дом, так сразу всю электропроводку новую провели. Тетенька Марина, конечно, говорила прямо противоположное: что загорелось на Гришиной стороне. Ее жалели: даже в права наследства еще не успела вступить, как Панама с того света такую ей свинью подложил. Проклял по электричеству. Просто какой-то это адов огонь был – и все; и тут он всех надул, шиш, мол, вам с маслом, чем-нибудь моим попользоваться… Да уж, Панама был в своем репертуаре. Зарабатывать деньги на строительство Гриша и не пытался, наоборот, он говорил всем, что вынужден теперь сидеть дома и никуда не отлучаться: вещи-то все, считай, под открытым небом – уноси кому не лень, приходится охранять… Валет, дня два где-то бегавший, вернулся и был снова посажен на цепь возле своей обгоревшей немного, но вполне пригодной для собачьей жизни будки. Мурка, скрывавшаяся от пожара на верхушке хурмы, в конце концов слезла с дерева и пришла к Грише в сарай, греет меня, говорил он, лучше всякой жены, теплая – жуть. Черная Панамина Мойра, тоже лишившаяся дома, в котором жила, никак не могла привыкнуть к уличной жизни: она делала подкопы под соседские заборы, забегала в чужие дворы, пугая соседей и соседскую живность, начала охотиться на кур – и тетеньке Марине пришлось усыпить ее. Панама небось смотрел с того света на убийство своей собаки и грыз локти. Вагончик, в котором когда-то жили беженцы, после пожара уцелел, Панамины японские куры, то ли от страха, то ли от дыма, все передохли – и в вагончике стал жить один из мужей тетеньки Марины. Сама она с детьми и другим мужем уехала обратно в город, в свою квартиру, вынашивая планы строительства хорошего дома на освободившемся от старья месте. Когда стало по-настоящему тепло, Акимовна ушла от нас – Гриша поставил в сарае вторую кровать для матери. Она жаловалась, что вся спасенная от огня одежда в копоти и сырости, постельное белье из белого превратилось в черное, ничего не отстирывается. Ковер развернули – а он такой, что страшно смотреть, весь в черных разводах. Надо скорей, скорей, по теплому времени строиться, чтоб к зиме была крыша над головой, а Гриша и не чешется, только водку дует, и где только деньги, собака, берет?.. На работу не идет, а страховки, видно, не жди, или дадут ее осенью, а когда же они будут строиться? Как зиму будут зимовать? Месяца через два после пожара Гриша прибежал к нам рано утром вызвать «скорую помощь»: «Маму… паралич… разбил…» – не мог он выговорить. Акимовну увезли в больницу. Из больницы ее забрал сын, живший в городе, Акимовна звонила нам оттуда, мама, разговаривавшая с ней, передавала, что говорит она очень невнятно. А так вообще ничего, рассказывал Гриша, лицо только маленько перекосило, и рука левая не очень хорошо действует. Тут и без меня тесно, говорила она маме по телефону, меня дочка забирает, поеду жить в Краснодар, на девятый этаж, ничего не поделаешь, а тут я с ними только расстраиваться буду: Гришка пьет не просыхая, не работает, да и негде там жить, а у этого жена новая, не очень-то довольна, что я с ними, нет, поеду в Краснодар, от сынов этих никакого толку, к дочке поеду, к дочке, даст Бог, увидимся еще, Виринее большой привет.
Я сдал экзамены за 9-й класс на удивление хорошо – и до сентября распрощался со школой. Был выпускной вечер в маленькой пиццерии в городе, неподалеку от мор-порта, и далее все, что полагается: ночное катание на катере по морю, с последующей встречей рассвета, шампанское, возвращение домой пешком ранним-ранним утром, когда все, кроме нас, еще спали. Только вот непонятно, как будет дальше: почти все наши ребята, в том числе Саня Семиколенов, в 10-й идти не собирались, разумеется, я – не как все – должен был учиться дальше, вполне могло получиться так, что я останусь единственным учеником 10-го класса Калиновской средней школы, вот будет финиш! А пока наступили каникулы, и я, как всегда, забыл о школе.
Мы с пацанами репетировали в нашей хижине до самой темноты – пока видны были струны, да и в темноте тоже – на ощупь. Струны рвались, мы покупали новые и натягивали их на гитарный гриф. Написали еще несколько песен: иногда мы все вместе сочиняли тексты, кто рифму скажет, кто следующую строку, иногда я из дома приносил в хижину свои, написанные за ночь, стихи, потом подбирали мелодию, дело шло помаленьку. Вот, например, одна из наших песен, мелодию, конечно, без нот не передашь – да мы и не знаем нотной грамоты, одно скажу: петь ее надо утробно-низким голосом, с шаманскими модуляциями,
