Шостакович. Маршал советской музыки - Леонид Валентинович Максименков
Шостакович со странной задержкой и только 9—10 марта сообщит главному поляку советской музыки Яворскому об этом дипломатическом званом вечере: «Был я недавно на рауте у польского консула в честь приезда в Ленинград польского посланника Патека. Было очень скучно. Там меня спрашивали, узнав, что я был на Шопеновском конкурсе (консул меня представил так: пан Шостакович, с конкурса Шопеновского), получил ли я премию. И узнав, что нет, отходили разочарованно. Как я философски ни отношусь к таким переживаньям, но все же неприятно»[68]. Зато было весьма приятно г-ну Патеку. Ведь он прилюдно демонстрировал обиженного поляка. Вернувшись в Москву, 3 марта он рапортует о командировке в Ленинград министру иностранных дел Польши Августу Залесскому: «После обеда в нашем консульстве состоялось чаепитие, на котором я познакомился с польской диаспорой, дипломатическим корпусом и выдающимися представителями научной и художественной сфер ленинградского общества»[69]. Формально Шостакович еще не был «выдающимся». Он мог считаться известным, видным, но с оговоркой «молодой» или «представитель молодежи». Главное – то, что он включен в категорию «польской диаспоры» советскими кураторами мероприятия по линии ОГПУ и принят таковым официальной польской стороной. Он присутствовал на дипломатическом приеме – едва ли не первом в его долгой жизни. Жаль, что текст его выступления историкам неизвестен. Агентурные материалы из архивов на момент написания политической биографии наглухо закрыты. Если вообще сохранились. Но именно этот момент фиксирует начало той главы в его политической биографии, когда «пан Шостакович» начинает публично разыгрывать (или органы разыгрывают с его помощью) опасную польскую карту. Это – не безобидная игра в этимологию польских фамилий, которую для легализации легенды уже подготовил бывший эсеровский руководитель пан Шимановский, а серьезный геополитический гамбит. Это не Яворский с открытием памятника Шопену. Это ближе к спецоперации «Тухачевский» с выходом на самого маршала Польши Юзефа Пилсудского. Летописцы «в связи с польскими корнями семьи Шостаковича» (!) комментируют разведывательно-дипломатический вояж Патека из Москвы в Ленинград словами из его же собственного секретного донесения (но секретного не для советской разведки, которая перехватывала и диппочту, и телефонные разговоры, и даже прослушивала служебные и личные помещения иностранных послов, дипломатов, бизнесменов и журналистов в Москве):
«Наиболее печальной новостью, которую я привез из моей поездки в Петербург, является факт, что в настоящее время мы утрачиваем целые отряды польской молодежи. Россия и коммунизм воздействуют на нее поразительным образом. Она денационализируется быстро и решительно. Те, которые хотели бы сражаться с этим явлением, осознают свое бессилие и утверждают, что все действия в этом направлении не являются панацеей, а только дорогостоящей отсрочкой печальных фактов, которые неумолимо приближаются. Власти, которые управляются со взрослыми посредством упорства и терроризма, влияют на молодежь новой системой воспитания, считая, что следующее поколение будет уже другим по убеждению»[70].
Для КРО и ИНО ОГПУ подобные тезисы могли служить готовыми цитатами для обвинительного заключения, а для НКИД – заготовками для нот протестов по поводу иностранного вмешательства во внутренние дела СССР. ШДД действительно вступал на нашпигованное минами поле. Тем более что «отсрочка печальных фактов», связанная именно с упомянутым «терроризмом», стремительно сокращалась. В августе террористом-белогвардейцем в Варшаве будет расстрелян полномочный представитель СССР в Польше Петр Лазаревич Войков. А год спустя террористический выстрел прогремит в ближайшем окружении «пана Шостаковича с конкурса Шопеновского». Следы взрыва поведут в польское посольство.
В октябре 1939 г. зам. начальника Особого отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР майор госбезопасности Белянов будет согласовывать списки для поездки советских артистов в освобожденную от белополяков Западную Украину и Западную Белоруссию. В справке появится знакомое имя:
«5. ОБОРИН Лев Николаевич – профессор Московской государственной консерватории, по имеющимся материалам ОБОРИН изобличается как один из участников антисоветской группы. ОБОРИН также изобличается в связях с террористом ЛЮБАРСКИМ – агентом польского Генштаба и рядом арестованных врагов народа.
Выезд его в Зап. Украину и Западную Белоруссию считаю нежелательным»[71].
Эти слова можно было внести в досье Шостаковича.
Великий перелом
Играющие с властью и по ее правилам вполне логично и на законных основаниях ждали от нее материального удовлетворения своих потребностей, которых было немало. Синдром примирения с действительностью одолевал не только старых специалистов, ободренных НЭПом. Они грезили о дореволюционном бытии. Вспоминали об относительном изобилии и потерянном рае в теплых квартирах со всеми коммунальными удобствами (отоплением, светом, канализацией, водопроводом). О подобном достатке стала мечтать и молодая поросль советской творческой, научной и технической интеллигенции. Причем триада – признание режима, участие в общественной деятельности и обустройство быта – конструировалась сознательно и с утилитарным умыслом. Без особой сентиментальности.
20 октября 1931 г. во время приема группы московских и ленинградских писателей председателем Совнаркома СССР Вячеславом Молотовым, они не постеснялись поднять перед премьером «материально-бытовые вопросы»: «Несмотря на некоторые улучшения за последнее время в этой области, все еще налицо жилищные затруднения, не налажены медицинская помощь и отдых писателей, не разрешены вопросы питания, вопросы нового строительства домов-комбинатов для писателей, домов творчества, санаториев и домов отдыха»[72]. Без изменения единой запятой о тех же проблемах могли доложить и композиторы.
Пастернак довел познание этого механизма активного примирения с действительностью до мастерского поэтического совершенства:
И вот я вникаю на ощупь
В доподлинной повести тьму.
Зимой мы расширим жилплощадь,
Я комнату брата займу.
(«Кругом семенящейся ватой…» 1931 г.)
Законом жизни стало «расширение жилплощади». Любой ценой.
Понимание объективной неизбежности победы сталинского варианта большевизма, а потому бессмысленности и опасности любого сопротивления ему пришло ко многим в летние дни 1930 г., когда в Москве, в Большом театре, проходил XVI съезд ВКП(б). Многих потрясло опубликованное в прессе погромное выступление на съезде второго человека в партийной иерархии – Лазаря Кагановича. Напомнив о рецензии в «Правде» на семь книг «философа-мракобеса», «реакционера и черносотенца» Алексея Лосева, он назвал его последнюю книгу «Диалектика мифа» контрреволюционной и «самой откровенной пропагандой наглейшего нашего классового врага». Среди приведенных Кагановичем цитат была и такая: «Коммунистам нельзя любить искусство. Раз искусство, значит – гений. Раз гений,
