Шостакович. Маршал советской музыки - Леонид Валентинович Максименков

– Гинзбург, Горовиц, Софроницкий, Оборин и Шостакович»[63]. Однако и Яворский, и ГУС, и даже центральный орган ВКП(б) поспешили. Состав делегации «молодых русских виртуозов» был еще в стадии формирования. Да и ШДД артачился и хорохорился. Вызывающе вел себя на экзамене по марксистской методологии. Он осознавал свою безнаказанность. С такой крышей, как Яворский, его участие было все равно гарантировано. Кроме того, в советской делегации он один был поляком или русским с польской фамилией, что семиотически одно и то же. При этом его мамаша пыталась получить у Советского государства для сына всевозможные поблажки, блага и подарки. Например, новый фрак. Эта торговля в контексте государственных проектов особой важности станет еще одной отличительной чертой международной деятельности композитора.

1 января нового, 1927 г. кандидат на загранкомандировку сообщает Яворскому о приезде в Москву: «Остановлюсь и буду заниматься у Квадри». 9 января он обедает у начальника штаба Красной армии Тухачевского. Они едут в зал имени Моцарта: «На концерт он доставил меня […] на автомобиле с шиком» (из письма матери). В концерте квартета имени Страдивари исполнены в том числе произведения Шостаковича. Перед отъездом в Варшаву все углы задействованного треугольника контактов Шостаковича (Яворский, Тухачевский, Квадри), хотя и порознь, не могут не говорить о деловой подготовке поездки – ответственного партийно-правительственного задания.

ГУС также поспешил, определив пятерку советских конкурсантов (Оборин и Гинзбург (Москва), Софроницкий и Шостакович (Ленинград), Горовиц (Украина). Владимир Горовиц уже два года, оставаясь советским гражданином, жил и работал за границей. Формально в официальной командировке. На деле же этот отъезд затянулся. Это не могло не вызвать вопросы в компетентных органах в Москве. Что и произошло. Когда с участием ОГПУ и НКИД было принято окончательное решение по персональному составу советского десанта на шопеновском конкурсе, оно отличалось от первоначального замысла:

«Выписка из протокола № 18 заседания Комиссии по научным и заграничным командировкам при Наркомпросе РСФСР

от 19 января 1927 г.

Слушали. 1. Ходатайство Музыкальной П/Секции Научно-Художественной Секции ГУСа о командировании пианистов в Варшаву на Шопеновский конкурс.

Постановили. 1. Командировать:

1. ГИНЗБУРГ Григория Романовича.

2. ОБОРИНА Льва Николаевича.

3. ШОСТАКОВИЧ Дмитрия Дмитриевича.

4. БРЮШКОВА Юрия Васильевича,

сроком на 2 недели, с субсидией каждому из них в 200 рублей, из кредитов Наркомпроса.

Выписка верна: Секретарь Комиссии (М. Сибирцев) (подпись)»[64].

Горовиц не представлял ни Союз ССР, ни Советскую Украину. Его потенциальная замена Александром Каменским (организатором музыкальных школ в Бахмуте и Луганске) не прошла. Отстранили и Софроницкого, который провел детство в Варшаве. Явно, что по политическим мотивам или по агентурным доводам. Вместо трех выпавших кандидатов появился новый: Юрий Брюшков. Шостакович проскочил в свой первый выезд за пределы СССР без документально-зафиксированных проволочек. Время политической невинности и незапятнанности совпало с относительно вегетарианско-либеральным отношением советской власти к зарубежным поездкам своих граждан. Но повторим, что определяющим, если не решающим мотивом для его участия была его польская (само)идентичность. Когда музсектор Госиздата издаст партитуру «Симфонии» Шостаковича ор 10., то фамилия автора на обложке и титуле будет красоваться на латинице в сугубо польской транскрипции: «Szostakowicz». Похоже, что он сам был не против играть роль видного советского поляка. Однако выступление в Варшаве для него будет неудачным. Он занимает на конкурсе четвертое место и получает почетный диплом.

Астрологический парад звезд был благоприятным для конкурса. Он пройдет до той внутриполитической шумихи, которую поднимут разгромленные троцкисты. Оппозиционный левый блок очень рассчитывал на агитпропполитпросвет и на помощь классовых союзников в Западной Европе. Иными словами, на международные кризисы, конфликты, войны и любые заварушки. К августу, после убийства белогвардейцем полпреда СССР в Польше Войкова, ситуация резко изменится. Будет не до конкурсов и гастролей. Тогда ШДД будет отказано в новой поездке в Европу. К осени ужесточат критерии для разрешения советским гражданам поездок за границу. 26 сентября 1927 г. Оргбюро ЦК примет постановление № 146/5с «О комиссии по выездам»: «В отношении работников, о которых у ОГПУ или других органов имеется компрометирующие данные, соответствующий материал должен быть сообщаем наркому. При подготовке этих материалов, в случае наличия материала для суда, такие лица должны быть привлекаемы к ответственности в судебном порядке. В случае, если нарком считает данные достаточно компрометирующими, но не для суда, такие работники увольняются по распоряжению наркома на месте за границей или в СССР в зависимости от характера обвинений»[65]. Эта новая эмиграционно-командировочная политика поменяет правила игры. Отныне ходатай должен будет серьезно задуматься над тем, не станет ли его желание поехать за границу поводом для инквизиционной проверки с непредсказуемыми последствиями.

Проведя после Варшавы девять дней в Берлине, ШДД 17 февраля возвращается в Москву. 19-го выезжает в Ленинград. Здесь 25 февраля происходит важное событие на его внешнеполитическом поприще. Молодой дипломант выступает «на званом обеде в польском консульстве», организованном в честь приезда в Ленинград польского посланника в СССР Станислава Патека. Скандирование варшавской публики на конкурсе Шопена «Шостакович! Шостакович!» материализовалось в конкретный дипломатический раут в домашнем, советском, ленинградском контексте. Событие ответственное, но одновременно потенциально опасное. Разумеется, этот визит в консульство Польской республики в Ленинграде был авторизован советскими властями, проходил под негласным наблюдением и мог быть частью общей широкомасштабной операции по разработке польского направления в советской внешней и внутренней политике. Любые случайности здесь исключались. Они редко могли встречаться, где угодно, но только не на польском направлении политики Советского государства, которое было и будет под личным контролем Сталина и Политбюро.

Патек был не простым дипломатом. В 1919–1920 гг. он возглавлял Министерство иностранных дел Польши. По мнению Москвы, нес свою долю ответственности за польско-советскую войну. В 1927 г. это мнение оставалось в силе. Двенадцать лет спустя, в 1939 г., будущий нарком внутренних дел Л.П. Берия пошлет Сталину текст допроса Марии Осиповны Лебедевой, бывшей жены Бориса Стомонякова. Этот болгарин до ареста с расстрелом был замнаркома иностранных дел. Лебедева сама родилась в 1897 г. в Варшаве; еврейка; образование высшее; член ВКП(б); директор выставки станков Наркомата машиностроения СССР. В пунктире ее биографии «польская разведывательная линия» прочерчивалась элементарной прямой из штаба советской дипломатии на углу Кузнецкого Моста и улицы Дзержинского в польскую резидентуру в Москве. На допросе на Лубянке Лебедева признается, что передавала секретные материалы для польской разведки через посла Патека. При этом покажет, что руководителем правотроцкистской организации в НКИДе был сам нарком иностранных дел Максим Литвинов. 28 августа на очной ставке с мужем Стомоняковым подтвердит эти показания[66]. Расстреляны будут оба. Поэтому при малейшем желании и наличии политического заказа участие ШДД в деятельности польского шпиона-посла Патека можно было доказать без труда и