Шостакович. Маршал советской музыки - Леонид Валентинович Максименков
23 апреля Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение «ликвидировать ассоциацию пролетарских писателей (ВОАПП, РАПП)». 24 апреля Штейнберг записал в дневнике: «Узнал… сенсационную новость о постановлении ЦК партии о ликвидации РАППа и РАПМа. Таких решительных действий мы не предвидели». А что взамен РАПП, РАПМ, АХР и пр.? Ответа на этот вопрос постановление не дало. Сталин при работе над окончательным проектом резолюции зачеркнул слова об «объединении музыкантов, композиторов, художников, архитекторов и т. п. организаций» при упоминании задачи «провести аналогичное» мероприятие среди других отрядов советского искусства. Двусмысленная недоговоренность положения продолжалась недолго. Уже 7 мая Оргбюро ЦК ВКП(б) приказало ликвидировать РАПМ и приступить к организации единого Союза советских компрозиторов. Однако и этот приказ был вскоре дезавуирован. 7 июня Оргбюро поправило само себя, что случалось очень редко: «Создание оргкомитета музыкальных организаций считать нецелесообразным». Вместо этого Бубнову, Стецкому и Аркадьеву поручили «организовать созыв конференции деятелей музыкального искусства»[87]. Из-за этой чехарды лишь через три месяца после партийного постановления, 27 июня, публикуется долгожданное извещение правления РАПМ о ликвидации ассоциации и передаче ее журналов, денежных средств и имущества Оргкомитету Союза советских композиторов (ССК)[88].
Не ошибка ли? Какому Оргкомитету ССК, если Оргбюро ЦК четко постановил его не создавать? Тем не менее 3 июля кульминацией в череде судьбоносных совещаний того перестроечного лета газета «Советское искусство» поспешила раструбить на всю страну о том, что Союз советских композиторов (ССК) все-таки «создан». Мог ли Оргкомитет за неделю создать союз? Конечно, нет. Объявление было образцом бюрократической маниловщины и примером обычной суеты и неразберихи в советском строительстве. У руководства партии были другие проблемы. На пороге стояло жаркое и засушливое третье лето коллективизации – Великого перелома. На полях огромной страны замаячил призрак неурожая и голода. Поэтому после сенсационной новости о композиторском союзе последовало заземленное разъяснение. Оказывается, речь шла не о ССК, а о всего лишь о «московском областном отделе ССК». Гора родила серую мышку. Затем победа дезавуировалась еще больше. Произошло даже не формальное конституирование прообраза союза, а лишь обнародовалась декларация о намерениях, обращенных в неопределенное светлое будущее: «После организации таких же правлений в крупнейших музыкальных центрах РСФСР и СССР предполагается созыв всероссийского и всесоюзного съездов композиторов для сконструирования органов нового союза во всероссийском и всесоюзном масштабах». Когда наступит это «после», было неясно. Сегодня-то мы знаем, что до этого праздника советской музыки пройдет долгих семнадцать лет, то есть целая вечность.
Подведем итог этой сталинской революции сверху в царстве советской музыки. В 1932 г. разогнали российскую ассоциацию РАПП, а вслед за ней российскую РАПМ. Заменить их предполагалось российскими союзами, которые затем должны были войти во всесоюзные организации советских писателей и композиторов. Однако первый съезд писателей Российской Федерации пройдет в декабре 1958 г., через 26 лет после апрельского решения. Учредительный съезд российских композиторов, как было сказано, – в апреле 1960 г. Поистине фантастические сроки. Сталин и большевики при всех их разговорах и тостах о великом русском народе смертельно боялись реальных атрибутов российской государственности, каковыми, безусловно, были творческие союзы (квазикорпоративные партии). Сталин не позволял даже в закрытом порядке обсуждать вопросы об образовании Компартии РСФСР (ведь Российская коммунистическая партия большевиков в 1925 г. влилась во Всесоюзную и растворилась в ней), Академии наук Российской Федерации, республиканских органов госбезопасности. Забегая вперед, отметим, что отсутствие до 1948 г. полноценной композиторской организации (со съездом, избранным правлением, секретариатом), четкого структурного руководства, механизма подчинения, дисциплины и финансовой ответственности объяснят расцвет советской музыки и творчества Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Мясковского, Шебалина, Попова и др. Советские композиторы будут пользоваться всем набором щедрых привилегий, нередко неограниченных бюджетов, большой степенью свободы творческого выбора при весьма размытых обязательствах и отсутствии элементарных требований полувоенной дисциплины. Ничего этого не будет у советских писателей, немедленно после апрельской зорьки оказавшихся в прокрустовом ложе полицейской структуры под названием «Союз советских писателей СССР», первый съезд которого пройдет в августе 1934 г. под чутким руководством секретаря ЦК ВКП(б) Андрея Жданова.
Почему подобная аномалия произойдет именно с композиторами? В частности, потому, что Сталин и Политбюро изначально не считали музыкальный фронт приоритетным участком бесконечной выдуманной или реальной войны с внутренними и внешними врагами. В начале 1932 г. композиторы в лице Мосолова и попутчиков стали лишь удобным предлогом для апрельского переворота. Рапмовцы оказались фальшивыми мишенями. Средством, а не целью. Да, письмо Мосолова Сталину помогло разгону РАППа, но при этом РАПМ поначалу распущен не был. Сталинское руководство всегда прежде всего стремилось навести порядок и установить жесткий контроль в царстве литературы. Русская культура и советская политика были литературоцентричными и словесными, а не звуковыми и визуальными.
Музыка лежала на периферии кремлевских приоритетов. Политбюро интересовали музыкальное оформление парадов на Красной площади, исполнение «Интернационала» на протокольных мероприятиях, программы кремлевских приемов и концертов после торжественных собраний в Большом театре, киномузыка, массовые песни для народа и марши для Красной армии и Военно-морского флота. Руководить музыкальной отраслью можно было без жесткой организации и диктата. Да и количество творцов такой продукции было ограниченным, штучным товаром, легко поддающимся контролю и манипулированию. Так, по крайней мере, тогда казалось.
Советские композиторы окажутся единоличниками в бесхозном колхозе, у которого будет название и вывеска на двери правления, печать и бюджет, юридический адрес и бланки для официальных заявлений, но не окажется земли, машинно-тракторного инвентаря и подневольных и лишенных гражданских паспортов батраков-колхозников. А главное, без политотдела и кураторов из ЦК и соглядатаев от ВЧК-ОГПУ-НКВД, которые вели бы тайную летопись организации. Подавляющее большинство членов этого музыкального кооператива окажется профессионалами с консерваторскими дипломами о высшем образовании. При желании они могли бы занимать ответственные и даже руководящие позиции в разных сферах советской культуры (театры, филармонии, дворцы и дома культуры, радиовещание, высшее и среднее образование, издательства, художественная самодеятельности). Они предпочтут бытие свободных художников с членскими билетами композиторского союза. Эта полуанархистская свобода и отсутствие
