Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад
— Но всё же расскажите! — попросила его Лариса. — Если Гумилёв рассказывал об этом матросам, то и мы можем знать.
— Ну что же, извольте. Николай Степанович говорил, что в древние времена власть принадлежала сначала жрецам-духовенству, а заем — воинам. А сейчас наступил период власти пролетарской, но он ложен…
— Ложен? — переспросила Лариса с волнением.
— Ложен, — кивнул головой Хлебников. — А когда этот период закончится, власть перейдёт к поэтам, к людям высшего разума, и тогда…
— Что тогда? — не удержавшись, ахнула Лариса.
— И тогда наступит новая, прекрасная жизнь, о которой все мы сейчас можем только мечтать»[53].
Допускаю, что Переяслов кое что добавил от себя, но в целом всё очень похоже.
В первом издании воспоминаний (1922) М.А. Бекетова писала, что «А.А. охотно ездил верхом и вообще не без удовольствия проводил время с Ларисой Рейснер, так как она молодая, красивая и интересная женщина, но в партию завербовать ей, все-таки, не удалось».
Александр Блок
Надежда Павлович, с которой в это же время дружил Блок, вспоминала: «Лариса Рейснер была красавицей с точёным холодным лицом. Очень умна, очень обворожительна, дивно танцевала, напоминала женщин эпохи Возрождения. Одно время Блок встречался и катался с ней верхом, но, ценя её ум и красоту, относился к ней с несколько опасливым интересом. В ней чувствовалось что-то неверное, ускользающее».
В «Записных книжках» Блока верховая прогулка упоминается лишь единожды: «11 августа. О Вл. Соловьёве — речь [готовилась для вечера памяти философа в Вольфиле]. — С Л.М. Рейснер на Стрелку верхом. Вечер у Рейснеров, — Чуковский».
На Стрелку Елагинского парка всадники ехали по любимой ими Большой Зелениной улице.
В. Орлов в книге о Блоке приводит «верховую легенду». Будто бы лошадь у Александра Александровича споткнулась, но он успел выдернуть ноги из стремян, спрыгнуть и не упасть. «Вот настоящий мужчина», — восхищенно произнесла Лариса.
Через Крестовский мост в конце Большой Зелениной улицы всадники выехали на Крестовский остров.
«Автомобильную историю» описал Лев Никулин в журнале «Знамя» № 9 за 1939 г.
После вечера в Адмиралтействе у Рейснеров Блок и Никулин возвращались домой вдвоём в машине штаба Балтфлота. За рулём сидел военный моряк.
«— Чья это машина, — внезапно спросил всю дорогу молчавший Блок, — мне кажется, я её узнаю. На ней иногда мы приезжали в Следственную комиссию по делам царских сановников летом 1917-го. Большая синяя потрёпанная машина. — “Деллоне-Белльвиль”, — сказал Блок, — личная машина царя».
Виктор Шкловский вспоминал:
«Ход к Горькому был по чёрной лестнице. Потом двери в тёплую кухню, за ней холодные комнаты. Столовая с переносной печью. Топили разломанными ящиками.
За столом сидит Горький. Во главе стола — Мария Фёдоровна, женщина уже не молодая, очень красивая. Перед ней чайник, самовар. Остальные люди меняются. Я тут бывал часто. Приходила Лариса Рейснер с восторженными рассказами. Она потом говорила, что Мария Фёдоровна в ответ на её восторги накрывала её, как чайник, теплым футляром».
Максим Горький в 1926 г.
«В конце сентября 1920 года на квартире у Горького остановился приехавший из Англии Герберт Уэллс с двумя сыновьями (которые вскоре уже играли в футбол со сверстниками во дворе Тенишевского училища).
В ДИСКе 30 сентября в 17 часов в честь Уэллса был дан банкет. О нём написали многие его участники, в том числе и М. Слонимский: “Длинные столы в большом зале были накрыты чистыми скатертями Елисеева. На столах не только хлеб и колбаса, но даже палочка давно не виданного шоколада. Горело электричество, топилась печь. М. Горький и Уэллс сидели друг против друга. За столом большая группа журналистов из закрытых буржуазных газет. Одни из них, рассказывая о жизни, просили помощи, но намеками… “Мы лишены права говорить членораздельно”. Апогеем было выступление Амфитеатрова. По обилию сочиненных книг он был равен только Боборыкину… и был невероятных объёмов сам”.
Рассказ М. Лозинского о речи Амфитеатрова записала в дневник А.И. Оношкович-Яцына:
“Амфитеатров сказал чудную речь, которую Горький даже предпочёл не переводить для Уэллса на английский, что-то вроде следующего:
“Вы попали в лапы доминирующей партии и не увидите настоящую жизнь, весь ужас нашего положения, а только бутафорию. Вот сейчас — мы сидим здесь с вами, едим съедобную пищу, все мы прилично одеты, но снимите наши пиджаки — и вы увидите грязное белье, в лучшем случае рваное или совсем истлевшее у большинства”… А сам Уэллс говорил о нашем дурном правительстве, что М.И. Бенкендорф дипломатично пропустила, переведя “более чем странный опыт” как “великий опыт”».
Лариса Михайловна была на банкете, о чём свидетельствует её письмо к Герберту Уэллсу, оборванное на желании объяснить поведение Амфитеатрова:
“Глубокоуважаемый т. Уэллс! Заранее прошу извинить за это письмо, но Ваш приезд в Россию глубоко волнует многих из нас — есть что-то торжественное и победное в том, что Уэллс живет в наших полуразрушенных городах, видит наши развалины и муки и дух творчества, над ними пребывающий.
…И почему-то нам страшно, как подсудимым, которым Вы должны вынести от лица мужей Англии оправдательный или обвинительный приговор. Вы — Уэллс, Вы не должны, не можете ошибиться. Все мы твёрдо верим зоркости Ваших глаз, тонкости Вашего социального слуха — ведь это Вы под современной государственностью угадали схемы грозных утопий, предсказали великий упадок буржуазной общественности и под асфальтом лиц угадали глухую и беспощадную борьбу Морлоков и Эльфов, происходящую и сейчас в кромешном мраке подвалов и рабочих предместий. И всё предсказанное Вами сбылось и сбывается. На молодое социалистическое человечество уже обрушились марсиане со своей блокадой, со своей технической силой… Выстроена, наконец, машина времени, поглощающая в огне революции десятилетия и века медленного исторического прозябания. Совершилось, наконец, самое чудное из чудес, о котором мы грезили детьми и плакали на рубеже возмужалости. — Спящий проснулся. К сожалению, Вы не увидите русских окраин, не увидите, вероятно, фронта гражданской войны и всего, что связано с этим героического и тяжелого, но печальнее всего то, что в обеих столицах Вы встречены были остатками русской интеллигенции, и что эта…”
Уэллс ответил книгой “Россия во мгле”:
“Мы пробыли в России 15 дней; большую часть из них в Петрограде, по которому мы бродили совершенно свободно и самостоятельно и где нам показали почти все, что мы хотели посмотреть. В этой непостижимой России, воюющей, холодной, голодной, испытывающей бесконечные лишения, осуществляется литературное начинание, немыслимое сейчас в богатой Англии и богатой Америке… В умирающей с голоду России сотни людей работают над переводами; книги, переведенные
