И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков
Иное дело, что нужно, наверное, соблюдать некоторые элементарные нормы — как-никак двести лет вместе, а то и больше. И вот говорю я, скажем, Мише Турецкому, чей «Хор Турецкого» знаменит во всей Европе и самому мне крайне симпатичен: Миша, не надо вам выступать в Кремле в ознаменование Хануки. Зачем вам это? Отпразднуйте Хануку где-нибудь еще. Вам же, наверное, не очень понравится, если хор Пятницкого будет отмечать День независимости России концертом у Стены Плача?
— А он?
— Он мне сказал, что у меня устаревшие представления. И они, наверное, действительно устаревшие. Я все-таки давно здесь живу.
2010
Анатолий Чубайс
Анатолий Чубайс — единственный политический тяжеловес девяностых, сохранивший крупный государственный пост (генеральный директор корпорации «Роснано»), влияние и ауру загадочности. Никто не знает толком, чем он там занимается, имя его окружено слухами и той сложной смесью ненависти и восхищения, которая всегда сопровождает в России как масштабные подвиги, так и великие злодейства.
Видеть Чубайса живьем, в простом синем свитере, на рабочем месте среди выходных — странно: многие друзья всерьез уверяли меня, что он не человек, а демон. Количество цифр и прочих точных данных, которыми он оперирует без бумажки, чеканность формулировок, неизменность внешности, стремительность ответов и способность уложить разговор строго в полчаса наводят на мысль о его цифровой природе. Сама близость его к наностихии, в которой никто ничего не понимает, хотя упоминают о ней все, вызывает благоговейный ужас. Он в самом деле резко отличается от большинства представителей российской политической элиты, формулирующих многословно, ни на что не отвечающих прямо и любящих выслушивать приятное. Чубайс любит слушать о себе неприятное. Видно, что это его бодрит.
— Меня сейчас таксист подвозил. Ругался: вот «Роснано», там сидит Чубайс, который посадил на нас Путина. Как вам?
— Отлично. Не в том смысле, что правда, — история прихода Путина во власть хорошо известна и никак со мной не связана. А в том смысле, что ярлыки меняются. Когда вас не любят — это серьезный признак того, что вы работаете; когда вас не любят за разное, с динамикой — это признак того, что вы растете. Я уже распродал Россию, погубил производство, теперь выковал Путина — согласитесь, это повышение.
— Можно ли ожидать возвращения Путина в президентское кресло в 2012 году?
— Можно, но этот сценарий кажется мне менее вероятным.
— То есть следующий президент — Медведев?
— А это мне кажется более вероятным. Вы видите кого-то еще?
— У вас есть факты, на это указывающие?
— Исключительно интуиция, но она меня редко обманывает.
— А моя интуиция — хоть я ее с вашей не сравниваю — подсказывает, что на Манежной площади собрался как раз потенциальный электорат нынешнего премьера.
— Неужели вы думаете, что если бы нынешний премьер этого действительно хотел, он не нашел бы способа одним щелчком пальцев приблизить к себе этих людей или ввести их в публичную политику? Ему отказывают во многом, но в технологичности, в знании того, как работают русские политические механизмы, отказать нельзя. Тем не менее он этого не сделал, хотя многие — например, мой друг Квачков — и ждали от него именно этого.
— Как у вас сейчас складываются отношения с «другом Квачковым»?
— Я с интересом слежу за его деятельностью. Думаю, Квачков, при абсолютном безумии и предельно антигосударственном характере его идей, — выразитель настроений весьма заметной части общества. Процентов десяти уж точно. Для масштабного общественного катаклизма достаточно порой и меньшего числа.
— У нас есть сегодня условия для этого катаклизма?
— Я считаю, что есть две катастрофические идеологии для России — коммунизм и фашизм. С одной — коммунизмом — мы разобрались и, думаю, необратимо. А фашизм — это реальная историческая катастрофа, и предотвращение ее — острейшая задача для власти. И для всех нас. Известно, что социальные катастрофы иногда происходят не в нижней точке, которую экономика страны прошла в девяностые, а на подъеме.
— В девяностые на улицу не выходили потому, что был проект будущего. Или перспектива по крайней мере.
— Положим, на улицу еще как выходили. Но страну от распада удержать удалось. Сейчас проект будущего есть, это модернизация, но чтобы он заработал — то есть чтобы большинство успело убедиться в его перспективности, — нужно лет 5–6. Исхожу из заграничного опыта — скажем, израильского. В конце восьмидесятых в Израиль хлынули российские ученые, в 1987 году запущена правительственная венчурная программа Yozma, за шесть лет сформирован венчурный капитал, и началась конкретная отдача. Похожая динамика, со своими особенностями, была и в Силиконовой долине, и в Южной Корее, и в других странах-лидерах. Конечно, модернизационный курс требует лет 20–25, но за первые пять успевают сформироваться люди с другими мозгами. Вот формированием этого класса в широком смысле и занимается «Роснано».
— Опыт показывает, что новый класс сдает свои политические права при первом нажиме.
— Опыт этого никак показывать не может, потому что такого опыта и такого класса у нас еще не было. Были обычные советские люди, получившие права. Это старый спор — что делать сначала: создавать политические условия для модернизации или начинать модернизацию, чтобы она потом отрегулировала общество? Я полагаю, что настоящую защиту своих прав и настоящую демократию способны осуществлять люди, которые твердо стоят на ногах. Люди дела. Их число сейчас сравнительно невелико. Скажем, в нашей области — в пресловутых нанотехнологиях — порядка 150 тысяч. За три года это число вырастет до полумиллиона, а с семьями — до полутора миллионов. Страна, где мозги стоят дорого, где они формируют общество, — действительно другая страна. Это реальность, а не сказки начальников.
— Какие могут быть инновационные перспективы у страны с такой политикой?
— Огромные. Вы их не вполне представляете.
