Длинный рубль. Инсайдер.
Глава 1. Турбулентность
— Сергей Николаевич, проснитесь. Впереди грозовой фронт.
Я открыл глаза не сразу. Юлия стояла у кресла, чуть наклонившись; в салоне было темно, только над столиком горела узкая лампа. Четыре кожаных кресла вокруг переговорного стола, экипаж за перегородкой, дверь в хвосте.
— Командир просил передать: по маршруту грозовая линия. Диспетчер предлагает обход. Возможен уход на запасной.
Юлия не ушла. Я уже летал с ней дважды и знал: передав сообщение, она не задерживалась ни на секунду. Сейчас стояла у кресла и ждала решения.
На столе оставался открытым ноутбук, на экране висела таблица с тремя красными строками. Рядом лежала кожаная папка с серебряным тиснением: Chistyakov Advisory. Special Situations. M&A Risk. Из-под клапана торчал лист с комментариями юристов.
— Если обойдём, сколько потеряем?
— Хитроу примет не раньше полудня.
— Не подходит.
Я открыл плоский металлический футляр, где визитки лежали тёмной плотной стопкой, вынул одну, перевернул и написал на обороте сумму. Ручка продавила картон.
Юля посмотрела на число, ее ресницы удивленно вспорхнули. Я дописал ещё один ноль.
— Командиру.
— Что передать?
— Решение по маршруту его. Дополнительное топливо, посадку на запасном и срочное обслуживание оплатит клиент. Премия экипажу — если окажемся в Лондоне по расписанию.
Она взяла визитку за край.
— Да, Сергей Николаевич.
— Сейчас.
Юля отошла к перегородке. В тёмном стекле двери на секунду отразилось её лицо — тревога, которой не было в голосе. Дверь открылась, и отражение исчезло.
Я снова придвинул ноутбук. В девять Хартли ждал меня у себя. Не дождётся — отдаст контракт стоимостью одной из башен Москва-Сити другим. И заработают на нём тоже другие.
Юлия вернулась минут через пять.
— Командир нашёл на метеорадаре разрыв в засветке. Диспетчер согласовал отклонение вправо. Попробуем пройти между ячейками. Если коридор закроется, уходим на Фарнборо.
— Это решение командира?
— Да, Сергей Николаевич.
— Хорошо.
Она направилась к своему месту.
Самолёт качнуло.
Потом ударило снизу.
Крышка ноутбука захлопнулась сама. За перегородкой что-то резко сказали. Третий удар выбил из салона звук, а потом звук вернулся весь сразу: вой, треск, короткий женский вскрик. Нос борта ушёл вниз.
Я вцепился в подлокотники, и в голове мелькнула последняя, дурацкая мысль: вот когда лучше всего открывать короткую позицию — акции авиаперевозчика рухнут вместе с фюзеляжем.
А потом — абсолютная, глухая пустота.
Я открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок. Потолок был жёлтый, неровный, с длинной трещиной от патрона к углу; лампочка висела без плафона, свет не горел, и серенький рассвет нехотя просачивался сквозь немытое окно.
Я пошевелил правой рукой, хотел нащупать телефон и упёрся пальцами в холодный железный прут кровати.
Не телефон.
Прут.
Я повернул голову. Под щекой был плоский комок в наволочке, пахнущий порошком и чем-то ещё, одеяло кололось через майку, во рту стоял кислый привкус пива. Я сел слишком резко — в висках стукнуло, желудок подался вверх, но удержался.
На стене висел плакат с Брежневым, под плакатом темнело пятно от снятой когда-то полки.
— Да что за…
Голос почему-то показался чужим и сорвался на хрип. Я замолчал, прислушался к нему и попробовал ещё раз, уже тише.
На столе лежала «Правда» за 18 сентября 1979 года. Я взял газету обеими руками, расправил первую страницу — та же дата стояла на отрывном календаре у шкафа, а листок за понедельник валялся на полу. На спинке стула висели джинсы и рубашка; рубашка была чистая, только воротник загнулся внутрь.
В мутном зеркале на дверце шкафа отражался парень лет двадцати трёх: худой, с резкими скулами, серыми глазами и красной сеткой в белках, волосы примяты с одной стороны, на подбородке — тёмная щетина. Я подошёл ближе и поднял руку к лицу — отражение повторило движение без задержки. Провёл ладонью по щеке: щетина царапнула пальцы; лицо было чужое, но от прикосновения никуда не исчезло.
Потерять чужие капиталы — издержки профессии. Потерять собственное тело — беспрецедентный форс-мажор.
Я потянул дверцу шкафа. Она заела, потом распахнулась, и с верхней полки съехал газетный свёрток; я подхватил его коленом, но край газеты всё равно разошёлся. Внутри лежали новые джинсы — тёмные, ещё жёсткие, с красным флажком Levi’s на кармане, а под ремень был подсунут картонный ярлык: «Серёга. Осталось 12. Не отдавать».
Я развернул пояс. Размер был не мой — джинсы оказались заметно шире. Газета была мягкая, затёртая по краям, один угол надорван. Я вернул ярлык под ремень, снова завернул джинсы и задвинул за стопку журналов.
На подоконнике стоял кассетный магнитофон, рядом лежали четыре кассеты в потрескавшихся мутных подкассетниках. На вкладышах — карандашом и разными почерками: «ABBA. Voulez-Vous», «Boney M.», «Высоцкий. Концерт» и «Земляне». На кассете с Высоцким прежнюю надпись зачеркнули дважды; под ней ещё читалось: «Самоцветы».
Я вставил Boney M. и нажал клавишу. Лента несколько секунд шуршала, потом комнату заполнил припев Rivers of Babylon, и из-за стены сразу ударили ладонью по стене.
— Андрюха! Убавь свою антисоветчину! У меня кружка по столу ездит!
Я нажал на стоп.
Андрюха — это, видимо, я?
Во рту пересохло. Я сглотнул, но легче не стало.
У кровати стояли две пустые бутылки «Жигулёвского» и одна полная; на пустой засох подтёк от горлышка до этикетки. На подоконнике лежала мягкая пачка «Примы», смятая посередине, будто её долго носили в заднем кармане.
На столе нашлась алюминиевая кружка. Я взял её и вышел в коридор искать воду.
У общей раковины женщина в полинялом халате мыла гранёный стакан. Вода била в металл и летела на стену, на её босые ступни и на свёрнутую у трубы тряпку.
— Доброе утро.
Она повернула голову, посмотрела на меня, на кружку, потом ещё раз на меня.
— И тебе не хворать. Ты соль не брал?
— Нет.
— Все — нет. А банка сама ушла.
Она отступила от раковины, но не удалилась — осталась у стены, вытирая руки о край халата. Я открыл кран. Вода была ледяная, первый глоток прошёл плохо, второй уже лучше.
— Петрович! — крикнула женщина в сторону кухни. — Соль у тебя?
Из кухни ответили неразборчиво.
— Нормально скажи. Я не радио слушаю.
Там что-то стукнуло, и в коридор вышел большой рыхлый мужчина в растянутой синей
