Дорогой барон - Сириус Дрейк

— Знаешь, зачем я впустил тебя? — Нечто встал с трона, и Ричард задышал чаще, из его горла зашелестело сразу несколько голосов, тихих и нетерпеливых. — Драться с тобой я не намерен. Мне нужен твой отпечаток. И снимать его ты будешь с себя сам.

Он повел артефактом, и пол под Кутузовым вздыбился. Из трещин взметнулись черные копья, штук шесть разом, с гранеными жалами. Я оказался там раньше: Болванчик слетел с запястья, развернулся веером и принял связку на составной щит. Ерх дожал остальное, срезав копья у самого основания. Обрубки осыпались и утекли обратно в камень.

Не успел я перевести дух, как окаменевшая портьера за спиной Святослава треснула и обрушилась на него глыбой в тонну весом. Святослав ушел в сторону, серебристый росчерк его клинка развалил глыбу на четыре аккуратных куска еще в полете.

Вот и вся тактика, простая и подлая. Сам враг в лоб не полезет, так и будет молотить издали, а я стану затыкать каждую пробоину, и каждая заплатка потянет из меня проценты. Рано или поздно я либо не успею к кому-то, либо в горячке перешагну красную черту, и оба исхода устраивают Нечто. Значит, стоять на месте нам нельзя ни секунды.

Я двинулся через зал по дуге, между колоннами, не давая Нечто держать в поле зрения всех троих разом. Жгуты черноты хлестали из пола и с потолка, Лора подсвечивала мне их траектории за миг до удара, я резал каждый у основания, тратя ровно столько, сколько нужно.

Детальки Болванчика разбились на два роя: один прикрывал Кутузова, второй кружил над Ричардом, чтобы Нечто не вздумал доить короля посреди драки. Из арсенала техник, что Лора скопировала за все время, я вытащил мягкий шаг мастера Рея, чтобы вымороженный мрамор перестал скрипеть под подошвами.

Работать в четверть силы оказалось делом непривычным и, чего скрывать, азартным. Каждое движение приходилось покупать по себестоимости, без любимой привычки давить мощью. Таким образом зал превращался в задачник, где на каждый жгут находилось решение в один взмах.

— Ты экономишь⁈ — в голосе Нечто прорезались недовольные нотки. — Мелочный торгаш ты, а не божество! Ну что же… Раз сам ты раскрываться не желаешь, тебя ракроют старые знакомые.

Он стиснул артефакт в кулаке, и галерея силуэтов дрогнула. Четыре из них отделились от строя и вышли на середину зала, наливаясь светом.

Первый тек и переливался, словно вода, сияние переливалось медленной волной, от фигуры веяло якорной тяжестью адмирала. Второй горбился коконом тьмы, из которого складывался угловатый птичий контур с недобро опущенным клювом. Третий вышел вперед знакомой уверенной походкой, от которой у меня заныло где-то под ребрами, потому что эту походку я знал наизусть.

Передо мной стоял слепок Кутузова. Широкие плечи, ровная спина. Нет и намека на старость или седые волосы.

Живой Кутузов двинулся навстречу своей копии прежде, чем я открыл рот. Тени за его плечами поднялись и распустились словно огромный плащ.

— Этот мой, Кузнецов, — уперся он, не оглядываясь на меня. — Не лезь. Со своим прошлым каждый разбирается сам, на то оно и прошлое.

Слепок повторил его стойку до последней детали, зеркально и безупречно. Генерал усмехнулся чему-то своему.

— Экий я был ладный, — протянул он почти с нежностью. — Иди сюда, покажу, чему жизнь учит после пятидесяти.

Святослав без слов сместился влево, забирая на себя птичий контур. По клинку потекло серебро, и слепок качнулся в его сторону, признав противника.

Мне остался третий. Водяной повелитель морей. Адмирал Российской Империи. До сих пор не мог понять, кто из них с Кутузовым был сильнее. И видимо, пришло время это выяснить.

Я перекинул Ерх поудобнее и двинулся навстречу, держа в голове меру: четверть.

* * *

Канберра.

Дворец. Библиотека.

Галерея тянулась и тянулась, без конца и края. Богдан шагал первым, задевая макушкой пыльные люстры, Любавка семенила следом и на ходу разглядывала гобелены на стенах, прикидывая, какие нитки пошли бы на такую вышивку.

Сбоку заскрипело, кусок стены отъехал в сторону, и из открывшегося лаза выбралась Катя, растрепанная и злая. Огонек на кончике ее клинка высветил галерею теплым, живым светом, первым за все время во дворце.

— Мой ход уперся сюда, — Катя отряхнула плащ от пыли. — Час ползали чуть ли не на четвереньках, как кроты. Вылезаю, а тут вы прогуливаетесь среди гобеленов…

Она повернулась назад.

— Так, а где те двое из Халифата? Кажется, мы были вместе…

— Найдутся, — махнула рукой Любавка. — А нам втроем теперь веселее.

— Идем к тем дверям, возможно, они там, — кивнул Богдан. — Кажется, я слышу там какие-то голоса…

— Ишь какие большие, — сказала Любавка. — Я такие люблю, за ними всегда что-нибудь интересное.

Двери и вправду оказались знатные: резные, в три человеческих роста, с бронзовыми накладками, поседевшими от инея. Богдан толкнул обе створки разом, и на путников дохнуло запахом старой бумаги и кожи переплетов. Запах библиотеки еле пробивался, цедился, как сквозь вату.

Библиотека поднималась ярусами на добрую высоту собора. Стеллажи уходили под потолок, лестницы на колесиках вмерзли в рельсы, тысячи корешков смерзлись в разноцветные пласты.

Посреди зала, между читальных столов, их ждали двое. Первый напоминал оплывшую свечу в полтора человеческих роста. Рыхлое тело без шеи, кожа серая и мятая, и вся она непрерывно шевелилась, потому что под ней, не переставая, что-то ползало. Второе божество стояло поодаль, высокое и сухое, собранное из костяных пластин, вместо лица по черепу тянулась вертикальная щель, из которой сочился белесый свет.

Любавка окинула обоих оценивающим взглядом портнихи и наморщила нос.

— Тысячи лет живут, а одеваться никто из них так и не выучился, — она вздохнула с искренним огорчением. — Хоть бы мешок на себя накинули, что ли. Я бы и мешок подшила.

Рыхлый качнулся вперед, кожа на нем пошла крупной волной. Голос у него оказался влажный, с бульканьем на каждом втором слове.

— А я тебя знаю, — сказал он. Щелки глаз отыскали Богдана и расползлись в подобии улыбки. — Едок. Мелкая прожорливая тварь из моего загона. Сколько же ты моих деток перевел, пока там сидел.

Богдан остановился как вкопанный. В галерее за спиной жалобно тренькнула люстра.

— Загон… — повторил он тихо. — Так это был твой загон. И черви твои. И монстры, которых на меня спускали каждую неделю, тоже твои.

— Мои,