Дорогой барон - Сириус Дрейк
— У портала, — Ася вытерла клинки о штанину и убрала в ножны. — Миша велел зачищать тыл, вот я и зачищала. Монстры лезли к точке перехода весь бой. Добралась сюда, когда вы уже заканчивали.
— Не жалей, — Валера втянул очередную недобитую тварь за хвост из-за колонны и припечатал ее к полу. — Копия была бракованная. Шесть рук, а толку то? Посредственность.
Он отряхнул ладони, обвел зал глазами и сдвинул брови. В зале сразу стало тише.
— Так, народ. А теперь скажите мне вот что, — он постучал себя кулаком по груди. — Никто не чувствует, что стало… свободнее? Та дрянь, что снимала с нас слепки, пропала. Я ее больше не чую.
Отряд обменялся взглядами. Есенин прикрыл глаза, покопался в собственных ощущениях и медленно наклонил голову. Хана пожала плечами, зато Кутузов, тяжело опиравшийся на меч у ступеней, коротко склонил седую голову.
— Подтверждаю, — голос генерала звучал глухо, но твердо. — Давление ушло. Я его спиной чувствовал с самого входа, а теперь пусто.
— Об этом и толкую, — Валера поскреб щетину. — Кто-то нам крепко помог, пока мы тут развлекались. Предлагаю так: прочесываем дворец сверху донизу, а короля переправляем в сахалинский лазарет. Он свое отлежал на этих ступенях.
Ричарда, высохшего до костей, уже перекладывали на носилки из обломков двери. Король дышал, и это было единственное, что он пока умел.
Разделились без долгих споров. Валера с Есениным взяли на себя верхние этажи, Хана с копиями Адриана двинулась в западное крыло, Посейдон ушел в трубы. Асе выпали подвалы, и Кутузов молча пристроился рядом. Спорить с ним никто не рискнул: после боя с собственной копией генерала шатало, но упрямства в нем не убавилось ни на грамм.
Вниз спускались долго. Лестницы после дворцовых перестроек вели вкривь и вкось, ступени под ногами крошились. Чем ниже, тем больше казалась сырость, по стенам сползали дорожки талой воды, эхо шагов уходило в темноту и возвращалось с опозданием. Мороз отсюда уже выдохся, остался только запах: мокрый камень, окалина и тонкая, едва уловимая горечь, какая бывает после погасшего костра.
Шагали молча. Ася не любила разговоров, а Кутузов берег дыхание, и такой попутчик ее полностью устраивал.
В разгромленной котельной генерал остановился, повел носом и свернул в глухой боковой коридор. В его конце серела неприметная дверь. Из щели тянуло тем самым погасшим костром.
— Погоди тут, — Кутузов тронул створку.
Он заглянул внутрь, и Ася увидела, как дрогнула его спина. Пару мгновений генерал не шевелился, а потом медленно, очень аккуратно прикрыл дверь и развернулся к ней, загородив проход.
— Что там?
— Ничего, — Кутузов смотрел ей ровно в переносицу, по старой генеральской привычке. — Пусто. Идем дальше, тут смотреть нечего.
Ася задрала подбородок, разглядывая генерала. Старик врал плохо. Он умел командовать, умел держать удар, а вот врать не умел совсем, и сейчас это неумение было написано на нем крупными буквами.
— Сергей Михайлович. Отойдите.
— Ася, — генеральский бас сел до хрипа. — Не надо туда. Послушай старика хоть раз.
Она не стала спорить. Уперлась ладонью в генеральский китель и отодвинула его, ровно настолько, чтобы пройти. Кутузов качнулся, ухватился за косяк, но удерживать ее не стал. Сил не хватило бы, и оба это понимали.
Дверь быстро подалась.
Круглая комната стояла пустой, только по полу рассыпалась черная скорлупа, истаявшая по краям до серой трухи. Посреди этой скорлупы, привалившись спиной к стене, сидел ее отец. Простой меч лежал у него на коленях, ладони так и остались на рукояти. Иней тронул его брови и ресницы, отчего лицо казалось присыпанным мукой.
Оно было спокойным. Шрамы, всю жизнь державшие его лицо в перекошенной усмешке, впервые лежали ровно, и от этого отец выглядел моложе. Он выглядел больше спящим, чем мертвым, и в этом была самая злая несправедливость.
Ася застыла на пороге, не дыша.
Потом все же решилась подойти. Опустилась на колено, накрыла его пальцы своими, и холод стали под ладонью оказался теплее холода его рук.
— Пап…
Больше ничего не вышло. Слова кончились, все, чему он ее учил, все, что она собиралась ему когда-нибудь высказать, застряло комом и осталось внутри.
Кутузов вошел следом, тихо, насколько позволяли старые сапоги. Встал рядом, стянул перчатку и опустил тяжелую ладонь ей на плечо. Ни утешать, ни говорить он не пытался, за что Ася была ему благодарна.
Где-то в трубах ворочалась вода. Капля сорвалась с потолка, щелкнула по черной скорлупе, и снова стало тихо.
* * *
Они шли через поле пшеницы, которому не было конца. Высокая трава расступалась перед ними и смыкалась позади, не приминаясь, свет падал теплый. Тишина здесь стояла особенная: ни ветра, ни птиц, ни эха, только их шаги, и даже они звучали приглушенно.
Федор шагал легко. Впервые за триста с лишним лет в нем ничего не болело: ни колено, разбитое в китайской тюрьме, ни ребра, которые ему пересчитывали чаще, чем он успевал их лечить. Тело слушалось, как в двадцать, и от этой легкости было непривычно до смешного.
Богиня шла рядом, босая, в легкой тунике, и распущенные волосы стекали у нее по спине до самых бедер. Тонкая диадема на ее голове ловила здешний свет и отдавала его обратно мягкими бликами.
— Ты сделал все правильно, витязь, — ее голос звучал умиротворенно и спокойно. — Твоя дочь будет жить. И планета будет жить. Цена оказалась честной.
— Честной… — Федор вздохнул, но вышло горько. — Я бы на внуков поглядел, вот что. Хоть одним глазком. Правда, для внуков Аське сперва придется подпустить кого-нибудь ближе, чем на удар клинка.
— Увидишь, — богиня подняла к нему лицо. — Ты их увидишь, витязь. Я обещаю.
Обещаниям он не верил давным-давно, еще с тех времен, когда сам раздавал их направо и налево. Но это прозвучало иначе. От чего-то он верил своей спутнице.
Некоторое время они шагали в тишине. Трава сменилась цветами, которых Федор не знал, хотя за долгую жизнь успел потоптать луга на четырех континентах. Пахло медом и почему-то свежим хлебом, и от этого запаха внутри развязывался какой-то очень старый узел.
— Один мудрец говорил: главное в конце пути не сам конец, а хорошая компания, — Федор сцепил руки за спиной. — Я его только что выдумал, этого
