Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

Ей страшно.

Байцзин практически исчерпал духовные силы. Неудивительно, что он на грани потери сознания. Два боя подряд оказались попросту выше его возможностей – он уже после первого был вымотан больше остальных. Потому что слишком отдается сражению. Слишком старается. Бьется в полную силу, совершенно не щадя себя. Как будто кто-то примется оценивать его прямо здесь.

Цинъюй передает ци, игнорируя шум боя и вопли чудовищ вокруг. И не останавливается, пока не начинает гулко стучать в висках – верный признак того, что стоит прекратить. Больше нельзя. Ей еще самой сражаться. Кожа Байцзина немного теплеет, дыхание выравнивается и становится спокойнее. Медленно моргнув, он наконец фокусирует взгляд и хмурится, глядя на Цинъюй снизу вверх.

– Я?.. – выдавливает хрипло.

– Чуть-чуть перетрудились, – натянув улыбку, отзывается Цинъюй. В груди жаром разливается облегчение. – Как вы? Я передала вам немного ци.

– Спасибо. – Байцзин медленно поднимается, не дав ей возможности поддержать себя, и снова сжимает рукоять меча, воткнутого рядом в землю. – Прошу прощения за то, что вам пришлось потратить на меня духовные силы. Я проявил недостаточную выносливость.

Он мгновенно становится собранным, серьезным и крайне виноватым. Отворачивается от Цинъюй с мечом наизготовку и даже не просит ее снять барьер – просто смиренно молча ждет, пока она это сделает. Цинъюй раздосадованно фыркает, решив не спорить: переубеждать его, скорее всего, бесполезно. Сейчас куда важнее закончить, наконец, бой.

Цинъюй хотела испытать свои новые талисманы в более спокойной обстановке, потому что пока не уверена, что они будут работать как надо, но у нее, похоже, нет выбора. Выведя в воздухе огненный символ, она снимает барьер и сразу же активирует иллюзию. Гораздо более сложную, чем бабочки.

И она работает.

Полупрозрачные силуэты в точности повторяют всех пятерых избранных. Меч иллюзорного Байцзина быстр, а крылья иллюзорной Цинъюй стремительны. Иллюзорный Чжуанцзянь орудует клинком немного медленнее, чем реальный, но все так же легко; копье иллюзорного Шуанъина пронзает тела монстров, а стрелы и талисманы иллюзорной Вэйянь градом сыплются сверху. Они не могут принести настоящего вреда, но зато прекрасно отвлекают внимание.

В широко распахнутых глазах Байцзина – восхищение. Эмоциями остальных Цинъюй интересоваться некогда. Взмахнув крыльями, она бросается в сражение, надеясь, что ей хватит остатка духовных сил.

Они впятером выдерживают – неважно, благодаря иллюзиям или же нет. И возвращаются во дворец потрепанными, но целыми. Только оставляют на поле боя еще нескольких воинов, застывших посередине смертоносного обращения. Почти весь отряд, сопровождающий их сегодня, полег на поле боя. По большей части молодые воины, которым слишком рано было умирать.

Живое мясо.

Как же мерзко.

Сам Байгуан снисходит до того, чтобы выйти к избранным, перепачканным грязью и кровью и с трудом держащимся на ногах от усталости. Цинъюй с отвращением ощущает собственную кожу липкой и зудящей от пота, грязи и пыли. Все, чего ей хочется, – помыться и завалиться спать на ближайшие несколько лет. И чтобы ее никто не трогал. Вообще никто. Даже Байцзин.

Взгляд Байгуана на мгновение становится обеспокоенным, когда он замечает состояние младшего брата, – тот, бледный, как оживший призрак, явно с удовольствием оперся бы на плечо рядом стоящей Цинъюй, если бы ему позволила совесть. Но любое выражение тут же исчезает из янтарных глаз императора, уступая место безэмоциональному холоду. Один из старших воинов, сражавшихся вместе с избранными, хромая, подходит к нему, кланяется и быстро проговаривает короткий доклад. Император отсылает его взмахом руки.

– С этого дня вы свободны от сражений на ближайшие несколько рассветов, – говорит Байгуан, чеканя слова звенящим металлом. – Почтите память погибших и готовьтесь к бою с богами. Он случится для каждого из вас уже скоро.

И уходит. Цинъюй смотрит ему вслед, не понимая, что чувствует. Интуитивно, каким-то шестым, седьмым, десятым чувством, она не уверена, что распоряжение отправлять избранных на сражения исходило лично от императора. Он ведь не идиот. И не производит впечатление циничного человека, чтобы отправить собственного брата туда, где он сломается и физически, и морально.

Цинъюй убеждается, что Байцзин в состоянии дойти до собственных покоев и не упасть снова где-нибудь по дороге, ощущая странное чувство, щекочущее глубоко под ребрами, как если бы кто-то проник тонким пером прямо внутрь ее грудной клетки. Упрямый бывший принц. Упрямый до такой степени, что это раздражает и восхищает одновременно.

Она едва не засыпает прямо в бочке с горячей водой, которую набирают для нее служанки. Цинъюй даже рада, что к избранным не положено прикасаться без крайней необходимости: она привыкла жить без посторонней помощи, и слуги, следующие по пятам, ее бы только раздражали. Мышцы расслабляются, глаза закрываются почти сами собой – Цинъюй с трудом заставляет себя вылезти из воды.

Уже набрасывая спальные одежды прямо на влажную кожу, она замечает на столе очередной конверт, запечатанный красно-коричневым воском. Но у нее нет сил с ним разбираться. А даже если бы были… она бы, скорее всего, снова не ответила.

Хэнсин зачем-то пишет ей каждый день, аккуратным почерком, неизменно интересуясь в начале, как к ней относятся в императорском дворце. Передает послания, скорее всего, через ручных птиц, и слуги приносят конверты, чтобы аккуратно положить на стол. Цинъюй один раз только написала, что с ней все в порядке. Остальные послания Хэнсина остались даже непрочитанными.

Цинъюй проваливается в сон, давя в себе жгучее чувство вины, вспыхнувшее под сердцем и застывшее там каменной тяжестью. Ее шиди, самый близкий человек, который до недавних пор разделял с ней радости и беды, дом и пищу, тяжелые тренировки и сладкие минуты отдыха. Этот глупый, ужасно глупый птенец, что до безобразия влюблен, хоть и считает, будто ему удалось это скрыть.

Ему следует отвязаться от Цинъюй. Возможно, через боль, посчитав ее черствой, эгоистичной, самовлюбленной тварью, которая даже не считает нужным отвечать на его искренние письма. И поскорее.

Она просыпается, по ощущениям, уже в конце уши. Сквозь тонкую рисовую бумагу окон вовсю бьет непривычно яркий для осени полуденный свет. В комнате прохладно – жаровня, видимо, прогорела за ночь и утро, – и Цинъюй окутывает себя крыльями, укрываясь от легкого сквозняка.

Обычно позднее пробуждение приятно. Расслабленное, неторопливое, с возможностью поваляться в постели, не отрывая голову от подушки, зарыться в одеяло и простыни, как в гнездо, лениво открыть и снова закрыть глаза, медленно возвращаясь в мир бодрствующих. Но сегодня Цинъюй чувствует себя так, словно весь вчерашний день ее методично и со всей возможной жестокостью избивали. Предположительно, булыжниками.

Ей в первые же мгновения пробуждения вдруг ужасно хочется чего-нибудь выпить, чтобы заглушить мерзкое ощущение