Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд
– Ты завтракал, прежде чем уйти на испытание? – спрашивает Цинъюй, стараясь говорить ровно.
Байцзин качает головой. Он отрывисто поворачивает голову на звук ее голоса, словно пытается отыскать взглядом, моргает несколько раз и с болезненным выражением на лице опускает веки. Его всегда ровная осанка впервые за все время их знакомства дает надлом. Цинъюй чувствует, как в ней поднимается волной бессмысленная злость.
Почему божество не могло отобрать у него что угодно, кроме зрения?
Почему он, только-только увидевший реальный мир за пределами этого своего идеального сусального дворца, теперь не может на него смотреть даже несколько коротких оставшихся дней?
– Тебе нужно поесть, – настаивает Цинъюй.
– Я хочу сам, – глухо произносит Байцзин.
– Конечно, – соглашается Цинъюй. – Но на всякий случай я буду рядом.
Байцзин поднимается с постели и оправляет неловко одежды, пальцами ощупывает волосы, видимо пытаясь понять, насколько они растрепались за время сна. Он серьезен и сосредоточен, губы поджаты, как обычно во время сражений,– Цинъюй мимолетно задыхается, когда понимает, что он относится к этому как к бою. Она аккуратно подводит Байцзина к столу и помогает сесть, направляет руку, пока он не касается пальцами тарелки.
– Здесь рис с овощами, – тихо поясняет Цинъюй. – Палочки справа от тарелки. Чай уже не слишком горячий.
Байцзин медленно проводит пальцами по предметам, запоминая их расположение. Движения скованные, неуверенные, но он упорно пытается сориентироваться самостоятельно. Цинъюй ловит себя на том, что почти не дышит, наблюдая за ним в глухой беспокойной тишине. Байцзину удается на ощупь найти палочки и правильно сложить их, но, когда он пытается подцепить хотя бы кусочек, палочки скользят, еда падает.
Его плечи напрягаются, пальцы сжимаются в кулаки – в этом жесте читается не гнев, а отчаяние, бессильная ярость перед собственной беспомощностью. Цинъюй подается вперед, протягивает руку, готовая помочь, но тут же останавливается, одергивает себя, помня его просьбу. Байцзин хотел сам. Она не должна заставлять его чувствовать себя слабым, даже если это на самом деле так.
– Все в порядке, – говорит она мягко. – Попробуй еще.
Он делает глубокий вдох, расправляет плечи и снова берет палочки. Вторая попытка. Третья. Байцзин хмурится, но упрямо пробует снова и снова, будто странное упражнение, которое непременно нужно освоить. Наконец у него получается подцепить небольшой кусочек и донести до рта. Легкая улыбка трогает его губы – робкая, едва заметная. Цинъюй выдыхает почти облегченно.
Постепенно движения становятся увереннее. Байцзин ест медленно, сосредоточенно, время от времени вновь изучая пальцами поверхность стола и посуду. Цинъюй сидит рядом, прикрыв его со спины крылом, готовая в любой момент помочь, но не вмешивается. Лишь наблюдает, и внутри смешиваются гордость и тревога.
Когда тарелка пустеет, Байцзин понимает это не сразу – несколько раз ткнувшись в дно и обнаружив лишь пустоту, он осторожно отодвигает ее и откладывает палочки. А потом, нащупав чашку, крепко обхватывает ее пальцами, подносит к лицу, вдыхает тонкий ароматный пар – и только потом делает медленный глоток чая.
– Мне нужно вернуться в свои покои, – говорит Байцзин. – Я чувствую… движение воздуха. Сюда я шел, ориентируясь на него. На этот раз не должен перепутать.
– Почему тебя не сопровождал никто из слуг? – задает Цинъюй тревожащий ее вопрос. Неужели императору настолько плевать на собственного брата, а служащим дворца – на их бывшего принца?
– Брат отдал приказ меня сопровождать. Он был обеспокоен и испуган, даже не смог скрыть это в голосе, – отзывается Байцзин, словно прочитав ее мысли – хотя, может, и правда прочитал. Ее это отчего-то нисколько не смущает. – Но я отослал их, когда вышел из дворца, так как хотел дойти сам.
Цинъюй подавляет вздох. Что-то в этом чешуйчатом сгустке праведности, видимо, изменениям не подлежит даже в чрезвычайных ситуациях.
– Давай я сначала помогу тебе дойти до двери, – предлагает Цинъюй. – Нужно привыкнуть к пространству.
Она встает, берет его за руку. Байцзин поднимается, делает осторожные шаги, подчиняясь ее движениям, и явно пытается держаться уверенно, пытается не показывать, насколько растерян от непонимания, что и где находится в сомкнувшейся вокруг него тьме. У самой двери он словно понимает, что впереди преграда, быстро вытягивает руку вперед, упираясь ладонью в шершавую деревянную поверхность. И сам раздвигает створки, раньше, чем Цинъюй успевает хотя бы коснуться их.
Она тихонько хмыкает, за всплеском нежности давя беспокойство. Байцзин ведет себя подобно птенцу, впервые вставшему на ноги и всеми силами старающемуся доказать матери, что все способен делать без ее помощи.
Они движутся дальше, и Цинъюй убирает руки, позволяя обойтись без поддержки. Но остается за плечом тенью, в черной одежде и с черными крыльями. Байцзин медленно сходит с крыльца, делает несколько шагов и останавливается, словно прислушиваясь к чему-то. Полуденное холодное солнце касается его лица, оглаживает кожу светом – он чуть запрокидывает голову и жмурится, словно почувствовав это.
– Впереди горячий источник, – говорит Байцзин неожиданно уверенно. – До него около чжана, верно?
– Да, – подтверждает Цинъюй. – Ты помнишь план моего дворика?
– Не помню, – качает головой Байцзин. – Но слышу. И чувствую воду.
Цинъюй смотрит на него с невольной гордостью. Она всегда знала, что Байцзин силен, что за прошедшие дни испытания закалили его, но не представляла, насколько быстро он начнет находить новые пути, отказываясь сдаваться. В каждом его движении читается сосредоточенная решимость, он правда старается заново открывать погасший мир.
Байцзин чуть хмурится – словно настраивает невидимые струны, связывающие его с окружающим пространством. Делает осторожный шаг вперед, затем еще один, непроизвольно вытягивая руку перед собой – наверное, не столько из страха наткнуться на что-то, сколько для того, чтобы ощутить границы мира, который теперь познается иначе.
– Здесь пар, – произносит он, вдыхая влажный воздух, – не для Цинъюй, скорее для себя фиксируя ощущения вслух. – Он поднимается вверх, но ветер сбивает его в сторону. Северо-западный, судя по направлению.
Цинъюй удивленно вскидывает брови. Она и не подумала бы таким образом проверить направление ветра – привыкла полагаться на зрение, на колыхание ветвей, на движение облаков, в конце концов. А он чувствует. Хотя, наверное, в этом смысле ему повезло – инлуны тесно связаны с водой, а уж ее-то в окружающем мире явно больше, чем огня, воплощением которого являются фэнхуаны.
– Хочешь посидеть у источника? – спрашивает она как ни в чем не бывало.
– Не здесь. У себя, –
