Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

творится внутри него – какую бурю чувств, страхов и надежд он, научившийся врать, скрывает за этой внешней безмятежностью. Она отпечатывает в себе его легкую, благодарную улыбку как что-то, ценнее чего не сможет найти во всех жизнях, которые уже прожила до этой и проживет еще.

Засыпает она, тоже вспоминая его улыбку. Забывается беспокойным поверхностным сном, до того как черная пасть страха перед грядущим сражением успевает поглотить ее в один большой укус. Ей ничего не снится. Ничего, кроме чернильной тьмы с кляксами серебра, слишком яркого, слишком заметного, слепящего глаза.

Цинъюй просыпается разбитой. Опять. Приходится гуще подвести глаза черным, а губы, как никогда прежде, выкрасить ярко-алым. Как ее истинная кровь. Если она не выдержит испытания, то хотя бы предстанет перед божеством и умрет красивой.

Байцзин вместе с императорским служащим после трапезы провожает ее на испытание, пугающе спокойно, ровно чеканя шаг. Ее мысли настолько громкие, что Цинъюй почти уверена: он их слышит. Но она не может прекратить думать о том, что всех подведет, что это божество заберет и жадно сожрет ее сердце, как истекающее красным соком яблоко, а не наоборот. Что священное ядро никогда не будет запущено – если только Байцзин не раскроет тайну о том, кто настоящий избранный.

А он этого не сделает.

– Ты справишься, а-Юй, – говорит Байцзин перед тем, как остаться у входа в главные покои дворца, и на лице его впервые проступает беспокойство, хотя слепые глаза по-прежнему пусты и непроницаемы.

Он точно слышал.

Цинъюй почти ничего не чувствует, ни приветствуя императора со всеми положенными церемониями, ни шагая в готовую, сияющую желтым формацию. Лишь холодную сосредоточенность и апатичное безразличие. В руках она сжимает клинки, но ее мысли все еще с Байцзином, с тем, как он приноровился жить – доживать – в новом мире. Мире, который она может погубить своим стремлением спасти шиди.

Обитель божества познания утопает в черном и золотом. Цинъюй оказывается в паре чжанов от богато украшенного ложа, на котором это самое божество растянулось, безмятежно покачивая ногой и рассматривая собственные ногти, укутанное в полупрозрачный шелк. Цинъюй напряжена, каждая мышца готова к бою, каждый нерв – как натянутая струна, крылья готовы распахнуться, едва только понадобится.

Божество издает короткий смешок и поворачивается. Чудовище с лицом и глазами ее шиди, с блестящей, подобно металлу, кожей, оно лишь лениво потягивается и улыбается, не вставая со своего ложа. Его поза – воплощение безмятежной снисходительности, словно все происходящее – не более чем забава. Цинъюй пытается сглотнуть, но вязкая слюна застревает в ставшем вдруг слишком узким горле.

– Ты ведь не избранная, – просто говорит бог. – Кого ты хотела обмануть?

– Неважно, кто я, – резко произносит Цинъюй. – Я пришла убить тебя.

– С удовольствием приму смерть от твоих рук, – хмыкает божество, и в его улыбке мелькает что-то неуловимое – то ли насмешка, то ли искренняя готовность. – Вперед, просто сделай пару шагов и забери мое сердце, я даже не буду сопротивляться.

Цинъюй замирает, удивленно распахнув глаза. Мир словно останавливается, а потом медленно-медленно переворачивается с ног на голову. Нет. Это не может быть так легко. Божество должно сражаться с ней, должно проявлять хоть какую-то агрессию и враждебность, а не спокойно предлагать его убить. Это все равно что жидкое небо и твердый воздух, все равно что облака, поменявшиеся местами с землей.

И почему…

Почему оно выглядит как Хэнсин? Это трюк? Игры сознания?

– Что ты несешь? – вырывается у Цинъюй. Клинок в руке чуть подрагивает. – Ты играешь со мной? Это ловушка?

Божество неспешно приподнимается, опираясь на локоть, но не делает ни единой попытки податься к ней. Ленивая грация хищника, который не видит угрозы. В его улыбке – лишь странная, почти ласковая усталость. Полупрозрачный шелк скользит по его телу, обнажая кожу. Ненормальную. Золотую.

– Ты не избранная, – повторяет он мягко, словно объясняет ребенку очевидную истину. – Ты пришла не по воле судьбы, а из чувства любви. И я говорю не о том юнце, что ждет тебя, ослепленный моим покойным братом, – нет, это совсем другая любовь, подобная материнской. Ты понимаешь, о чем я.

Цинъюй чувствует, как внутри все сжимается – не от страха, а от холодного, жгучего осознания, что он прав. Она не отвечает, только крепче стискивает рукояти клинков, так, что костяшки пальцев белеют. Острые ногти впиваются в кожу, оставляя тонкие полукружия – маленькие раны, напоминающие о реальности.

– Я мог бы убить тебя одним вздохом, – говорит бог без угрозы, просто констатируя факт, как говорят о смене дня и ночи. – Но не стану. Это не в моих интересах. Потому что ты можешь все изменить своей кровью.

– Что я должна изменить? – Цинъюй заставляет голос звучать ровно, хотя внутри бушует вихрь вопросов и сомнений.

– Известно ли тебе, откуда взялись нынешние боги?– спрашивает он, сощуривая яркие ореховые глаза.– И почему наши лица так похожи на лица избранных? Ты ведь заметила, верно? Я выгляжу совсем как он, не так ли? И тот юнец, наверное, говорил тебе, что мой покойный брат словно украл его черты.

Цинъюй снова молчит. Удары сердца глухо, тяжело отдают в виски. Она чувствует: сейчас прозвучит то, что перевернет все, во что она верила, все, что знала о мире, о своей миссии, о тех, кто взял на себя волю вершить чужие судьбы. Божество медленно опускает руку, опираясь ладонью на подлокотник ложа, и воздух словно сгущается, становится вязким, почти не наполняющим грудь. Цинъюй начинает задыхаться.

– Убивший бога становится богом, – произносит бог тихо. – Когда-то я стоял на твоем месте, сжимая меч. А потом священное ядро испепелило меня, выпило жизнь, и я обратился своим же врагом.

Что-то оглушительно трещит. Так ломается реальность, крошится стеклом под ноги, хрустким и острым, – одно неосторожное касание, и разрежет до самой кости. Цинъюй невольно делает шаг назад, словно пытаясь отстраниться от этой правды. Руки слабеют, пальцы едва удерживают клинки.

Нет. Не может быть.

– Ты лжешь, – бессмысленно выдыхает она.

– Разве? – Он приподнимает бровь. – Ты ведь видишь мое лицо. У изначального бога познания оно наверняка было совсем другое. Но зато так выглядел первый избранный от клана фэнхуанов. Обретя божественные силы и отдав себя ядру, он, сам того не зная, расколол душу надвое. Одна часть заменила погибшее божество. Другая – скиталась в пустоте и небытии, забывая себя, до тех пор пока не воплотилась в новом теле. В новом «избранном».

Цинъюй судорожно сглатывает. Слова, рассекшие черно-золотой воздух, не укладываются в голове.

– Безумие изначальных богов и их