Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд
– Ну нет уж, бывшее высочество, – с коротким смешком возражает Цинъюй. – Какая из меня хозяйка, если я гостя хотя бы до ворот не провожу?
Его губы трогает легкая улыбка – и он едва заметно кивает.
У ворот ей приходится, мягко коснувшись щеки на прощание, в самом деле оставить его. Не навязывать помощь, не унижать ею. Отпустить, позволить идти самому, медленно, просчитывая каждый шаг. Цинъюй напряженно, неотрывно смотрит ему в спину, пока он не сворачивает в собственные покои. Он должен научиться быть один. Это необходимая ступень, без которой невозможно двигаться вперед.
Других избранных не видно, но стражники поглядывают на Байцзина, то и дело замирающего, чтобы прислушаться и приноровиться к окружающему миру, почти с жалостью. Цинъюй сжимает кулаки и шумно выдыхает, пытаясь унять всплеск гнева. А потом, стоит Байцзину исчезнуть в нужных воротах, резко разворачивается и стремительным шагом возвращается к себе.
Как хорошо, что он не видел.
Что он не мог видеть.
До самого вечера Цинъюй не находит себе места. Бессмысленно ходит по комнате, садится, потом снова вскакивает, принимается расчесывать волосы, бросает – и опять по кругу. Сердце хочет быть не здесь, совсем не здесь, и она бы перелетела опять в чужой дворик… Но нет. Нельзя. Есть вещи, в которых она будет лишней.
Цинъюй не знает, почему так обеспокоена. Они оба скоро умрут. Им не нужно реагировать на… всего лишь повреждения, они все равно будут избавлены ото всех страданий, когда ядро заберет их жизни. По-хорошему, то, как Байцзин принимает эту простую, но жестокую истину, должно быть только его проблемой. Не ее.
Однако в последнее время в ее жизни, похоже, нигде нет места рациональности.
Возможно, она просто хочет, чтобы последние дни Байцзина прошли относительно спокойно, а не в попытках смириться со слепотой.
К юши Байцзин сам выходит из покоев. Тени удлиняются, становясь гуще и темнее, звуки обретают глубину, а запахи – насыщенность, словно мир к закату становится более осязаемым. Цинъюй ждет в беседке неподалеку от тренировочного поля. В руках у нее чаша с вином, благополучно выпрошенная в трапезной, но она даже не притрагивается к напитку – все ее внимание приковано к Байцзину.
Он одет в привычное сине-белое ханьфу с широкими рукавами, волосы аккуратно убраны гуанью. Байцзин движется иначе, не так робко и осторожно, как прежде. Шаги увереннее, осанка прямее. Он не вытягивает руку перед собой, а держит ее расслабленно вдоль тела, будто теперь знает каждый камень под ногами, каждое препятствие на пути. Цинъюй встает, но не спешит навстречу. Наблюдает, то и дело пропуская вдохи.
Байцзин останавливается, запрокидывает голову, подставляя лицо последним лучам солнца – они раскрашивают его кожу золотом и медью. Вдыхает глубоко, словно пьет воздух, как терпкий зеленый чай. Потом медленно поворачивается, направляет пустой взгляд в сторону Цинъюй и делает несколько шагов – прямо к беседке.
– Ты здесь, – говорит он, подойдя почти вплотную. – Слева от меня. У тебя в руках чаша с вином, но ты не пила.
Она невольно улыбается – тепло, искренне, несмотря на ком в горле:
– Как ты узнал?
– Запах. Он слишком яркий. И ты не двигалась – я слышал твое дыхание все это время. Оно почти не менялось, значит, ты была спокойна… или старалась быть спокойной.
Цинъюй не сдерживается – отбрасывает чашу прямо на землю, разливая багровую краску вина, сокращает расстояние между ними, проводит по щеке и волосам Байцзина с трепетной нежностью. Он прикрывает глаза, подается навстречу прикосновению. Сердце заполошно стучит в груди, как птичка, попавшая в силки, а Цинъюй улыбается сквозь жгучую влагу в глазах, глотает ком в горле и, привстав на носочки, прислоняется своим лбом к его.
Ей все равно, что на них могут смотреть.
Она так горда Байцзином, так щемяще рада, что он не сломался, не опустил руки, а стал только крепче, как закаленный жаром и ледяной водой клинок, и столь быстро нашел для себя способ жить без зрения. Тот же Чжуанцзянь, похоже, до сих пор не смирился с отсутствием языка и периодически давится на трапезах пищей и водой. А вот Шуанъин понемногу перестраивается, чтобы пользоваться только левой рукой.
Они идут к трапезной молча, едва-едва касаясь ладоней друг друга. Байцзин идет ровно, уверенно, будто видит путь. Его шаги размеренны, движения осмысленны, словно он рисует невидимую карту в своем сознании. У дверей трапезной Байцзин останавливается, прежде чем войти, прислушивается, втягивает воздух, и крылья носа забавно раздуваются.
– Маринованные сливы, – говорит Байцзин, и в его тоне звучит легкая улыбка. – Я давно не пробовал их.
Цинъюй смеется от души, и этот смех словно рассеивает часть накопившейся тревоги. Она невольно тоже слышит, вдыхает, чувствует: приглушенные голоса, звон посуды, запах риса и тушеных овощей, смешивающийся с ароматом чая и тех самых маринованных слив.
– Ты и запахи запоминаешь? – спрашивает она.
– Частично, – отвечает Байцзин просто. – Но по звукам ориентироваться легче.
В трапезной их встречают тихими приветствиями. Шуанъин сидит вместе с Вэйянь – та выглядит немного испуганной, когда замечает белые глаза Байцзина, но не говорит ни слова. Чжуанцзянь, наверное, высказался бы. Раньше. Теперь он если и похож на меч, то только на сломанный. Пьет мелкими глотками из чашки, устремив бессмысленный взгляд в стену.
Что ж. Тот, кто кричал громче всех, громче всех и разбился.
Цинъюй приносит еду на двоих и садится рядом с Байцзином. Он сам наливает себе чай, слегка улыбается, когда пальцы находят край тарелки и палочки, которые Цинъюй положила рядом. И ни разу не роняет еду, поднося ее ко рту. В этих простых действиях – огромная победа, молчаливое утверждение: «Я справляюсь». И Цинъюй впервые за сегодняшний кошмарно долгий день позволяет себе немного расслабиться.
После трапезы Байцзин медленно встает, проводит пальцами по краю стола, слегка задерживается на царапинах и трещинках, изучая их прикосновением. Выйдя на воздух, он останавливается на крыльце, прикрывает глаза, позволяя легкому ветру обдувать лицо, и чуть плотнее запахивает верхние одежды – должно быть, фантомное ощущение холода все еще не оставило его до конца.
– Расскажи мне, какое сейчас небо, – произносит Байцзин, и в его голосе звучит тихая, почти детская просьба.
– Оно переливается всеми оттенками синего, – начинает Цинъюй неторопливо, подбирая слова. – У самого горизонта – густой, почти фиолетовый, а выше – все светлее. И облака – как тонкие шелковые нити, подсвеченные солнцем.
Байцзин выглядит почти умиротворенным, плечи расслаблены, дыхание ровное. Цинъюй боится представить, что сейчас
