Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

отношению к шэньшоу слово «мужчина» и смеет разговаривать с ней столь нахально, или тревоги, что ее развернут обратно, потому что она оказалась какой-то не такой. Гнева все-таки оказывается больше. Развернуть ее они не имеют права. Если она уйдет – без одного из звеньев священное ядро не запустить вновь.

– Вы обвиняете меня во лжи? – холодным тоном произносит Цинъюй. – По-вашему, любой шэньшоу только и мечтает о том, чтобы отдать жизнь ядру?

– Мы не знаем, о чем там мечтают шэньшоу. Но от фэнхуанов велено было встретить не женщину. То есть не вас.

Стражник ухмыляется. Его товарищ молчит, не пытаясь ни поддержать, ни противостоять. Внутри Цинъюй словно всплескивает кипящая, пузырящаяся смола, жар приливает к лицу. Какое нахальство! Она могла бы легко выцарапать наглецу глаза, просто полоснув пару раз по его лицу ногтями, длинными и острыми, как птичьи когти. Но она же избранная. Ей, увы, полагается держать себя в рамках приличия.

Вот только что с этими людьми делать, если их трогать нельзя?

Как обычно поступают самки инлунов, когда на их достоинство плюют и пытаются размазать, словно грязь под ногами?

– Что здесь происходит? – голос, раздавшийся сбоку, подобен раскату грома.

Стражники тут же вытягиваются по струнке и торопливо сгибаются в поясном поклоне с благоговейным «ваше величество». Белый инлун в красно-золотых многослойных одеждах с объемной короной в волосах, прибывший, видимо, в остановившемся неподалеку паланкине, приближается к воротам степенной, но стремительной походкой. Такой цвет одежд и такие богатые украшения имеет право носить только император.

Значит, это Байгуан.

Цинъюй тоже кланяется, сложив ладони и опустив взгляд. Ждет, пока император, хмурясь, остановится рядом. А потом совершенно непочтительно выпрямляет спину, поправляет волосы, что соскользнули во время поклона на грудь, и смело заявляет:

– Ваше величество Байгуан, эта недостойная – избранная, – когда она называет императора по имени, у стражников вздрагивают плечи. Глупые, они что, даже не знают, что среди шэньшоу так принято, вне зависимости от титула и положения в обществе? – Пришла, как было велено в письме, которое вчера было отправлено главе моего клана. А меня отказываются пускать, потому что, видите ли, – Цинъюй пристально смотрит на стражников, – у меня пол неподходящий.

– Как это понимать? – в голосе императора слышится легкое недоумение.

– Они сказали, что я вру и не могу быть избранной, так как прежде в моем клане это всегда были самцы.

Взгляд Байгуана становится ледяным, несмотря на то что глаза у него теплого, янтарного оттенка, который кажется Цинъюй смутно знакомым. Император смотрит на стражников так, словно мог бы приморозить их к месту навечно. Хотя, наверное, и в самом деле мог бы, если б захотел. Инлуны – покорители воды в любом ее виде, так же как фэнхуаны – огня. А кровь – тоже своего рода вода.

– Вы оба забыли, как проводится проверка избранных? – голос императора рокотом разливается в воздухе.

– Н-нет, ваше величество, – дрогнувшим тоном произносит один из стражников.

– Тогда чего ждете?

У стражника заметно подрагивают руки, когда он снимает с крепления на поясе небольшой нож. Его молчаливый товарищ все еще не смеет разогнуть спину. Байгуан наблюдает неотрывно, почти не моргая, его зрачки становятся практически вертикальными – должно быть, признак гнева. Цинъюй ощущает странное удовлетворение, густым теплом всплеснувшее в груди.

– Гуньян, прошу, протяните руку, – говорит стражник, старательно отводя взгляд.

– Как у вас тон-то сразу поменялся, – не удерживается Цинъюй. Но руку все же протягивает запястьем вверх.

– Хотите сказать, – тут же интересуется Байгуан, – что помимо голословных обвинений они также неучтиво с вами обошлись?

Стражник выглядит настолько перепуганным, что становится смешно. Цинъюй даже слегка опасается, как бы он не разрезал ей кожу глубже положенного, с его-то трясущимися руками.

– Немного, – дернув плечом, отвечает Цинъюй.

Император не отвечает, но льда в его глазах становится только больше.

Стражник предельно аккуратно проводит лезвием поперек запястья Цинъюй, придерживая край ее рукава. Она даже не морщится. Боль – не то, на что она привыкла обращать внимание. На неглубоком порезе ожидаемо выступают мелкие серебристые капли. Цинъюй тут же отдергивает руку, пряча запястье под рукавом, и гордо вскидывает голову, мол, ну что, убедились?

Под пронизывающим взглядом императора стражники поочередно приносят ей извинения. И возвращаются на посты, притихшие, как оглушенные крысы. Цинъюй, довольная произведенным эффектом, хмыкает и скрещивает руки на груди. По-хорошему, ей стоило бы сразу обработать порез, но ничего, от небольшой царапины она точно не умрет. А кровь впитается в ткань, благо ханьфу черное.

– Как ваше имя? – интересуется Байгуан.

– Цинъюй.

– Цинъюй-гуньян, я прошу прощения за поведение своей стражи. Они непременно будут наказаны за неучтивость по отношению к вам, – говорит император, и взгляд его заметно теплеет. – Байцзин, брат мой, прошу тебя, отведи избранную в отведенные для нее покои.

Из-за его спины будто выплывает тот самый инлун, который провожал Цинъюй до дворца. И только сейчас, когда он встает рядом с императором, она понимает: у них невероятно похожи глаза. Янтарный оттенок, который показался ей странно знакомым. Конечно, показался, она ведь видела его незадолго до того, как подойти к воротам!

Цинъюй судорожно сглатывает, ощущая, как сердце комом встало не то в груди, не то в горле, не то где-то между.

Она что, назвала «красавцем» самого наследного принца?!

– Ваше высочество Байцзин! – восклицает Цинъюй, опустив голову. – Простите, я вела себя с вами неучтиво! Я не знала, что это вы!

Байгуан вскидывает бровь:

– Брат мой, вы знакомы?

– Я всего лишь не сумел остаться в стороне и помог найти дорогу ко дворцу, – слегка улыбнувшись, отвечает Байцзин. – Мы даже не спросили имен друг друга.

– Вот как, – неопределенным тоном отзывается император.

Ладони Цинъюй сложены на уровне живота, пальцы сжаты, а сердце почти больно бьется в ребра в ожидании самого худшего. Но Байцзин, протянув руки, вдруг аккуратно касается ее локтей. От неожиданности она вскидывает голову, встречаясь с ним взглядом. Инлун смотрит мягко, уголки его губ слегка приподняты, а зрачки почти округлые – это немного успокаивает. Кажется, он не разозлен ее выходкой.

– Цинъюй-гуньян, не переживайте, – успокаивает Байцзин. – Я уже давно не «ваше высочество». Меня отлучили от престола, как только моя кровь начала становиться серебряной, просто до нынешних пор это не было объявлено публично.

– Так вы тоже… избранный? – удивляется Цинъюй.

Байцзин кивает, медленно убирая руки и уже знакомо заводя одну ладонь за спину. Собственно, теперь понятно, почему его манеры так изящны и почему он ни разу не сложил поклона – принцам, даже бывшим, не пристало кому-либо кланяться. Рукава его одежд длинные, почти до земли,