Четыре выдумки - Александр Фрост

Морозов вернулся в ателье и три часа разбирал мусорное ведро, стоявшее в углу лаборатории и, по счастью, не вынесенное с четверга.

Занятие было отвратительное и утешительно знакомое: в прежней своей жизни он тоже разбирал мусор, только там для этого имелись перчатки, лоток с подсветкой и машина, раскладывавшая содержимое по слоям с указанием давности каждого. Здесь были ведро, газета, расстеленная на полу, и собственные пальцы.

Слои, впрочем, читались и без машины. Сверху — спитой чай и вчерашняя пыль, ниже — обрывки бумаги, ещё ниже — испорченные отпечатки, брак: пересвеченные, с пятнами. И под ними, на самом дне, — стекло.

Осколки фотографической пластины, семнадцать штук.

Он собрал их на столе, как складывают разбитую тарелку, подкладывая под края обрывки картона, и получил почти целую пластину — негатив, в котором не хватало одного угла.

Изображение было ясное.

На снимке, в павильоне, у балюстрадного задника, стояли двое: женщина в светлом платье и мужчина. Женщину Морозов видел впервые. Мужчину узнал сразу, потому что видел его шесть дней подряд — в отделении, в коридоре, за соседним столом.

Со стеклянной пластины на него смотрел, обнимая незнакомую женщину за талию, чиновник для поручений Аполлинарий Львович Бекетов.

Морозов сидел над разложенными осколками очень долго.

Первым делом он проверил себя — так, как проверял всегда, когда версия сходилась слишком красиво. Лицо на негативе выходит навыворот: светлое тёмным, тёмным светлое, — и обознаться легче лёгкого. Он поднял пластину к окну, посмотрел на просвет, потом сходил в аптеку напротив, купил лист фотографической бумаги, вернулся и, повозившись с ванночками покойного Риделя, сделал отпечаток — скверный, серый, но достаточный.

Сомнений не осталось. Аполлинарий Львович, без пенсне, в летнем костюме, стоял у балюстрады и держал руку на талии женщины лет тридцати, а женщина смеялась.

Дальше он думал уже как следователь, а не как человек, у которого только что перевернулось представление о собственном столе.

Что доказывает пластина? Что Бекетов снимался у Риделя «в частном роде». Больше ничего. Это не убийство и даже не мотив: мало ли кто у кого снимался.

Что заставляет думать дальше? Первое: пластина разбита. Не унесена вместе с коробкой, а разбита — здесь, в лаборатории, за два-три часа до смерти хозяина, и покойный собирал осколки голыми руками, оттого и порез. Второе: осколки не выброшены на улицу, а свалены в ведро, то есть убирал их сам Ридель, наскоро, ещё живой и не подозревавший, что вечером умрёт. Третье: коробку с прочими негативами взяли позже, вечером, — и вот тут возникал вопрос, который Морозов записал в тетрадь и трижды подчеркнул.

Если человек пришёл забрать свою карточку и разбил свою пластину в шесть часов вечера — зачем ему в десять возвращаться и уносить всю коробку?

Ответ был один: незачем.

Значит, разбивший пластину и унёсший коробку — разные люди.

Значит, в тёмной комнате фотографа Риделя девятнадцатого сентября побывали трое: женщина, умолявшая на коленях; человек, который сломал своё; и тот, кто под конец забрал всё.

Морозов завернул отпечаток в бумагу, спрятал во внутренний карман и поехал в отделение — смотреть, сидит ли Аполлинарий Львович на своём месте.

Аполлинарий Львович сидел на своём месте и переписывал набело постановление по кражам на Апраксином — прямой, аккуратный, в пенсне.

Он поднял голову, поздоровался и сказал:

— Александр Петрович, я вас, кстати, ждал. Есть у меня к вам разговор, и разговор неприятный.

— У меня к вам тоже, — сказал Морозов.

Глава 5 (35)

— У меня к вам тоже, — сказал Морозов. — Идёмте.

Они прошли в пустую комнату с окном на казённый двор — ту самую, где Морозов допросил за девять месяцев пятерых убийц, — и он положил на стол серый, скверно отпечатанный снимок.

Бекетов посмотрел.

Морозов ждал чего угодно: отпирательства, бледности, крика. Аполлинарий Львович снял пенсне, аккуратно протёр стёкла и сказал:

— Так вот куда девалась пластина.

— Садитесь, — сказал Морозов.

— Благодарю, я постою. — Бекетов положил пенсне на стол. — Александр Петрович, я вам сейчас всё расскажу, и рассказ мой будет короткий и позорный. Мне, признаться, даже легче: я третью неделю думаю, как об этом говорить.

Женщину звали Елизавета Андреевна, и она была замужем.

Познакомились они в позапрошлом году. Муж служил по железным дорогам и уезжал на месяцы. Продолжалось это второй год, и продолжалось бы, вероятно, и дальше, если бы в мае Елизавете Андреевне не пришло в голову — «по-женски, а на самом деле от несчастья» — сняться вдвоём на карточку. Одну, для памяти.

Снимал Ридель — по рекомендации, как человек, который печатает сам и молчит.

— Он отдал нам отпечатки, — сказал Бекетов. — Один экземпляр, четыре карточки. И сказал, что негативы уничтожены, я сам видел, как он бросил стекло в ящик с боем. Я тогда не сообразил, что бросить можно и другую пластину.

В сентябре Ридель прислал ему записку с просьбой зайти.

— Он был чрезвычайно любезен, — сказал Аполлинарий Львович ровно. — Он сказал: «Вы, Аполлинарий Львович, служите в сыскной полиции, и я в вас нуждаюсь не