Четыре выдумки - Александр Фрост

— Он дороже прочих на треть, — сказал Морозов. — Я справлялся у двух фотографов на Невском. Аполлон Матвеевич, вы восемь раз возили ему казённые заказы и восемь раз были у него в ателье. Вы не заказчика искали. Вы к нему ходили.

Стеблов молчал секунд десять, а потом заговорил и говорил уже не останавливаясь.

Ридель шантажировал его с июля. Не деньгами: приказчик антикварной фирмы, ведущей дела с Лондоном, ценен другим. От Стеблова требовали сведений о том, что фирма покупает и вывозит, — и Ридель, по его словам, требовал не для себя: «он говорил, у него есть люди, которым это надобно».

— Какие люди?

— Не знаю, — сказал Стеблов. — Я и не спрашивал. Он мне говорил: пиши, что фирма купила за неделю и куда шлёт. Я и писал.

Морозов записал и это, и подчеркнул дважды. Фотограф с карточками оказался не одиночкой, а ещё одним таким же, как Гриша Лоскутов, как Гарин, как трубочист Гущин: человеком, посаженным собирать сведения. Только этот собирал их не за двадцать рублей в месяц, а за собственный интерес — и, как всякий, кто ведёт двойную торговлю, дожил до того, что кто-нибудь из его источников пришёл к нему в девять вечера.

Девятнадцатого сентября Стеблов пришёл договариваться в последний раз. Ридель был раздражён (после Бекетова и после Тарусовой), сказал что-то насмешливое про «господ приказчиков», сел за стол и повернулся к нему спиной.

— Я сам не понял, как, — сказал Стеблов. — Шнур на портьере висел. Я его взял и... — Он замолчал. — Я после сидел на полу минут десять. Потом взял всю коробку, потому что не знал, которая моя.

— Где она?

— Сжёг, — сказал Стеблов. — В ту же ночь, в печке, у себя. Всю. Полтораста пластин. Они лопались, как выстрелы, я думал, соседи сбегутся.

Морозов записал и это, и подумал, что за одну ночь в петербургской печке сгорело столько чужих жизней, сколько иной прокурор не разбирает за десять лет.

Дело он сдал третьего октября.

Обвиняемый — Стеблов А. М., сознавшийся; убийство в раздражении, без обдуманного заранее намерения, с последующим сокрытием следов. Пострадавшие от вымогательства — четверо, из коих трое пожелали остаться неназванными, и Вельяминов, читая, ни разу не поднял глаз на этом месте. Отдельным производством пошло дело о подкупе свидетеля Косого — с описанием неустановленного лица, «наружность коего не удерживается в памяти».

Рапорт Бекетова начальник отделения прочёл, подержал в руке и вернул ему.

— Аполлинарий Львович, — сказал он. — Вы дурак. Взрослый чиновник, двенадцать лет службы — и фотографироваться с чужой женой. Идите работайте. Рапорт я не принимаю: у меня и без того полстола некомплект.

С Морозовым Бекетов объяснился в тот же вечер, коротко.

— Я вам обязан, — сказал он.

— Ничем вы мне не обязаны. Я вас проверял неделю и проверял всерьёз.

— Знаю, — сказал Бекетов. — И знаю также, что вы могли передать пластину его превосходительству в тот же час, а вместо этого дали мне два дня, чтобы найти табачного приказчика. — Он помолчал. — Александр Петрович. Мою тетрадь я сжёг. Не потому, что считаю себя неправым: я и сейчас полагаю, что с вами что-то происходит и что вы этого не объясняете. Но человек, который со мною поступил так, как поступили вы, имеет право на то, чтобы о нём вели счёт вслух, а не в клеёнчатой тетради.

К Стеше Морозов пошёл через две недели после того, как она просила его не приходить.

Она встретила его как всегда — усадила, налила чаю, — и они с полчаса говорили о посторонних вещах, и оба знали, что это не то.

— Ну, спрашивай, — сказала она наконец.

— Не буду.

— Спрашивай, спрашивай. Я вижу.

— Не буду, — повторил Морозов. — Я тебе скажу другое. Он приходил к тебе девять месяцев и спрашивал, ем ли я и сплю ли. Я думал, он проверяет. А он не проверял, Стеша. Он ко мне присматривался, как присматриваются к работнику: годится или нет. И он ко мне присмотрелся и решил, что годится.

— Годишься на что?

— На метлу, — сказал Морозов.

И объяснил: про фотографа, про женщину с Кирочной, про августовские именины и про то, как человек в перчатках выслушал чужую беду и через месяц эта беда кончилась удавкой и печкой.

Стеша слушала, не перебивая.

— Я не говорю, что он приказал Стеблова, — сказал Морозов. — Стеблов убил сам, в раздражении, я это проверил вдоль и поперёк. Но он знал, что там завяжется, и он подготовил концы: подкупил свидетеля, чтобы полиция взяла удобного, и подсунул дело мне — потому что я всегда довожу до конца. Ему нужен был не виновный. Ему нужно было, чтобы дело закрылось.

— И закрылось, — сказала Стеша.

— И закрылось, — согласился Морозов. — Только на этот раз я закрыл его правильно, а он получил обратно две своих неудачи: невинный на свободе, а в деле — двое живых свидетелей, которые его видели.

Стеша долго молчала, глядя в окно.

— Он больше не приходит, — сказала она вдруг.

— С каких пор?

— С сентября, — сказала она. —