Дневник экспедиции - Александр Фрост
Плужин не запирался.
Он сел на койку в своей студенческой каморке, снял очки, и без очков лицо у него сделалось совсем молодым и беспомощным.
— Я знал, что вы придёте, — сказал он. — Я двенадцать дней это знал.
Он рассказал всё за час с четвертью, и рассказ был из тех, которые Морозов за тридцать лет слышал десятками, и которые всякий раз оказывались новыми.
Никодим Плужин был четвёртым сыном дьякона из Новгородской губернии. В Петербурге жил четвёртый год, на восемнадцать рублей в месяц: девять от Нартова, девять с уроков. Осенью выяснилось, что курса он не кончит: за два года не внесено платы, и к рождеству его исключат, если не будет пятидесяти рублей.
В октябре к нему подошли на улице.
— Кто?
— Господин, — сказал Плужин. — Немолодой, очень любезный. В перчатках.
Морозов не удивился и удивления не показал.
Господин знал о нём всё: где служит, сколько получает, что исключат. И предложил дело простое: тетрадь в клеёнчатом переплёте, лежащая в нижнем шкафу кабинета Нартова. Принести. Триста рублей.
— И вы согласились.
— Я отказался, — сказал студент. — Вот вам крест, Александр Петрович, я в первый раз отказался. Я две недели ходил и думал, а потом пошёл и сказал: нет. Я ему сказал: я у него служу, он мне доверяет, я не могу.
— И что он?
— Он сказал: похвально. — Плужин потёр лицо. — Он не рассердился. Он сказал: похвально, Никодим Ефремович, я вас не неволю, — и ушёл. А через неделю мне из университета пришла бумага об исключении с первого декабря.
Дальше было то, что и должно было быть.
Второго ноября Плужин пошёл к Нартову с корректурой и с твёрдым намерением просить в долг пятьдесят рублей. Просить он не решился весь вечер и, уходя в половине девятого, не попросил.
А в десять вернулся.
— Парадное было не заперто, — сказал он. — Я поднялся. Он сидел и писал. Я сказал: Аркадий Севастьянович, мне нужно пятьдесят рублей, иначе меня исключат. — Студент замолчал. — А он не расслышал. Он писал и сказал: погодите, голубчик, я мысль допишу.
— И вы ждали.
— Я ждал, — сказал Плужин. — Я стоял у него за спиной, наверное, минуты три. И знаете, о чём я думал? Я думал: вот сейчас он допишет и даст мне пятьдесят рублей, и всё будет хорошо. Он ведь добрый был. Он бы дал.
Морозов молчал.
— А потом я подумал, — сказал студент очень тихо, — что тетрадь лежит в двух шагах и стоит триста.
Дальше он говорил уже совсем ровно, как читают вслух чужое.
Как взял с дивана подушку — сам не зная зачем, просто чтобы не думать. Как старик стал оборачиваться. Как всё вышло на полу, коленом, в три или четыре минуты, и как он после сидел рядом и держал покойного за руку и просил прощения.
Как отпер витрину ключом из связки и взял пластину, потому что решил: пусть думают на вора, вор берёт вещи.
Как взял тетрадь. Как нашёл в столе три письма на плотной бумаге — те самые, безымянные, — и забрал их тоже, потому что почерк на конвертах был знакомый.
Как наутро отнёс тетрадь и письма по адресу, указанному в записке, и получил три сотенных.
И как в понедельник, четвёртого числа, отнёс в лавку на Забалканском медную пластину, потому что не знал, куда её деть, а выбросить было жалко: сорок пять копеек.
— Он ведь меня тоже подвёл, — сказал Плужин под конец, и в голосе у него впервые прорезалось живое. — Он мне триста дал, а бумагу об исключении — он же и устроил, я после понял. Я в канцелярию ходил: плата за меня была внесена ещё в сентябре, неизвестным лицом. Внесена — и отозвана двадцать первого октября.
Он поднял на Морозова глаза.
— Он сперва заплатил за меня, чтобы я знал, каково это. А потом отобрал.
Дело Морозов сдал двадцать второго ноября, в срок.
Обвиняемый — Плужин Н. Е., двадцати трёх лет, сознавшийся полностью. Убийство без обдуманного заранее намерения, с корыстною целью; похищены тетрадь, три письма и медная пластина; пластина обнаружена и приобщена.
Отдельным производством — дело о скупке краденого против Гладкова Т. П. и о неустановленном лице, склонявшем Плужина к похищению.
Гельмерсен прочёл всё за один присест и долго молчал.
— Двенадцать дней, — сказал он наконец. — Александр Петрович, я за пять лет по этому делу не установил ни единого имени, а вы за двенадцать дней дали мне трёх живых людей, говоривших с ним: студента, приказчика и — из вашего же доклада — женщину с Кирочной. Это первый настоящий улов за всё время.
— Только его самого нет.
— Его самого нет, — согласился статский советник. — И, боюсь, теперь долго не будет. Он умён и осторожен, а мы за эти две недели наследили на весь Петербург.
Он завязал папку
