на неё и вдруг спросил не то, что собирался:
— Стеша. А ты бы поехала?
Она засмеялась — коротко, невесело.
— Куда, в Москву? С тобой, что ли? — Она покачала головой. — Нет, милый. У меня тут дом, у меня тут двадцать лет и вся Сенная. Я в Москве кто? Приезжая баба с деньгами, которую в первый же месяц обчистят. — Она помолчала. — Да ты ведь и не звал по-настоящему. Ты спросил, чтоб я сама отказалась. Это, Александр Петрович, самая удобная манера звать.
Он не нашёлся, что ответить, — потому что она была права.
На набережной Фонтанки было темно и мокро; темнело в четвёртом часу, и над городом висела та петербургская темнота, которую он за год научился любить, потому что в ней он видел.
Он шёл пешком до Офицерской и складывал.
Год назад он очнулся на полу в комнате на Свечном, не зная в этом веке ни одной улицы. Теперь у него был чин, стол, начальник, который за него держится, надзиратель, который за него пойдёт, и жандармский ротмистр, который третьего дня сказал «у нас с вами».
И была бумага в департаменте, где написано, что у него имеются непроверенные обстоятельства в биографии до перевода в столицу.
Морозов усмехнулся в темноте.
Что ж. Это была чистая правда — самая чистая из всех, какие о нём писали.
Обстоятельств этих было ровно одно: человека, чью биографию они собрались проверять, убили в декабре прошлого года, и он лежит сейчас неизвестно где, а по Офицерской улице идёт под его именем следователь из две тысячи пятидесятого года и думает, соглашаться ли ему на Москву.
Дома он зажёг лампу, достал тетрадь и подвёл годовой итог — так, как подводил в прежней жизни в декабре, перед отчётом.
Что он знает через год.
Курган в Западной Сибири, вскрытый бугровщиками летом девятьсот второго. Сорок восемь предметов, сосчитанных по гнёздам в поясе горным инженером Нартовым. Сорок четыре из них выкуплены им по деревням и отправлены в Петербург; коллекция ушла в уездный музей, откуда в двенадцатом году её украли, и предмет за номером девять в ней не значился, потому что старик велел оставить его при семье.
Человек в перчатках, который приходил к Нартову-отцу уже в январе девятьсот третьего — то есть раньше, чем вещи разошлись по столице. Который одиннадцать лет собирает их обратно, платит пенсии тем, у кого взял, содержит дом для тех, кто видит, и говорит, что порознь эти вещи убивают, а вместе молчат.
Люди, которые видят: Верейская — убита; Лунёв — увезён; семеро в Удельной — увезены; он сам.
Люди, которые пришли из другого времени: Свищов, помнящий девяносто четвёртый год, — увезён; он сам.
Два правила: рядом должна быть вещь, и кто-то должен умирать.
И третьего правила нет.
Морозов перечитал написанное и приписал внизу, отдельной строкой, то, что мучило его с той ночи, когда он читал дневник:
«Он знал о вещах до того, как их выкопали. Откуда?»
Потом он закрыл тетрадь, погасил лампу и долго сидел в темноте.
В ящике стола, сквозь дерево, еле-еле светилась медная застёжка с оленьей мордой.
За окном шёл мокрый снег. До Рождества оставалось четыре недели, и через четыре недели ему предстояло дать ответ — а ответ, если по совести, он уже знал, и знал с той минуты, как услышал слово «Сибирь».
Только ехать в Сибирь из Москвы было всё-таки ближе, чем из Петербурга.
