Просто вернуться.... - ValmirWolfgard
— Алексеев — изменник Родины. Родзянко — государственный преступник, — так же спокойно, буднично ответил Николай. — А ты, Захарченко, — шкура, надевшая красную тряпку на русский мундир во время войны.
Царь сделал чуть заметное движение головой.
— Егунов. Кулебякин. Очистить станцию.
Всё закончилось за две минуты. Никаких переговоров. Никаких митингов.
Сотник Кулебякин и старый урядник Журба прыгнули с подножки поезда одновременно, как две гончие на волка. Полковник Захарченко даже не успел поднять револьвер — тяжелый, кованый сапог Журбы с хрустом врезался ему в колено, а Кулебякин профессиональным, коротким ударом рукояти кинжала в челюсть опрокинул офицера на заплеванный снег платформы. Студента в очках просто сгребли за воротник пальто и швырнули лицом в сугроб.
— Разоружить сволочь! — взревел медвежьим басом полковник Егунов, взмахнув своей палкой. — Кто винтовку не бросит — колоть на месте!
Сибиряки рванулись вперед. В толпу гарнизонных солдат врезалась серая, железная стена штыков и прикладов. Зазвенело падающее на брусчатку железо. Мятежники, не сделав ни единого выстрела, побросали винтовки и с паническим визгом шарахнулись в стороны, прижимаясь к стенам вокзала и падая на колени.
— Ничтожества, — сплевывая на снег, прорычал Егунов, подходя к лежащему на земле полковнику Захарченко. — В окопы бы вас, сук тыловых, под немецкую шрапнель… А вы тут станционно начальствуете, царей арестовывать вздумали!
— Полковника и студента — в арестантский вагон, к Рузскому и Данилову, — приказал Николай, глядя сверху вниз на стонущего в снегу офицера. — Порожняк с путей убрать силами пленных. Кто будет лениться — порвать нагайками. Через двадцать минут поезд должен идти дальше.
— Сделаем, Государь! — оскалился Егунов. — Мои ребята сейчас станцию в пять минут расчистят!
Николай вернулся в тепло салон-вагона. Он подошел к столу, налил себе остывшего чая в стакан в серебряном подстаканнике и залпом выпил. Внутри все было спокойно, пульс даже не участился. Империя понимала только язык силы. Стоило показать зубы — и вся эта бумажная, митинговая революция рассыпалась в прах при первом же столкновении с реальным, не рассуждающим железом.
Через четверть часа поезд снова дернулся. Паровоз дал короткий, хищный гудок, колеса застучали на стыках рельс, набирая ход. Орша осталась позади, очищенная, запуганная и снова подчиненная военной дисциплине.
— Почему мы спешим именно в Могилев, Государь? — спросил генерал Морозов, раскладывая перед царем свежие сводки с Юго-Западного фронта. — Не проще ли было сразу ударить на Петроград? Разбить Родзянко, пока они там не опомнились?
Николай опустился в кресло, вытянув уставшие ноги.
— Петроград, Морозов — это гнойный нарыв на теле империи. А Могилев — это центральная нервная система, — произнес он, глядя в окно, где в предрассветной мгле проносились заснеженные телеграфные столбы. — Если ты раздавишь нарыв, не вылечив кровь, больной все равно сдохнет от заражения. Алексеев создал в Ставке гнездо генеральского заговора. Командующие фронтами — Брусилов, Эверт, Сахаров — смотрят на него. Они привыкли, что Ставка — это закон. Если я войду в Петроград, оставив за спиной враждебную Ставку, Алексеев просто отрежет мне подвоз боеприпасов и объявит меня узурпатором.
Царь подался вперед, в глазах его зажегся холодный огонь тактика:
— Мне нужно взять в руки мозг армии. Мне нужно публично, перед всем генералитетом, сломать Алексеева. Показать им, что старые правила игры закончились. Кто не с нами — тот на виселице. И для этого, Морозов, мне нужен один человек. Тот, кто сейчас командует 25-м армейским корпусом на Юго-Западном фронте.
— Генерал-лейтенант Корнилов? — догадался Морозов.
— Именно. Лавр Георгиевич Корнилов, — кивнул Николай. — Он сын казака, он сделал себя сам, без связей и паркетного лизоблюдства. Он храбр до безумия, популярен в войсках и, главное, физически не переносит либеральных болтунов из Думы и тыловых интендантов. Алексеев хотел назначить его командующим Петроградским военным округом, чтобы Корнилов своими руками задушил революцию ради их, генеральской пользы. А мы предложим Корнилову совсем другую ставку.— Пост Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего. С диктаторскими полномочиями по наведению порядка в тылу и на фронте.
" Корнилов станет моим мечом. А я стану его легитимностью. Вместе мы сомнем эту падаль между молотом и наковальней."
За окном начало быстро светлеть. Сквозь морозную дымку на горизонте показались луковки церквей и трубы заводов. Могилев. Кордон Ставки Верховного Главнокомандующего.
Тормоза снова завизжали. На этот раз поезд замедлял ход плавно, подкатываясь к главному дебаркадеру вокзала.
На платформе не было митингующей толпы. Там, выстроившись идеальным двухшеренговым строем, стоял Георгиевский батальон охраны Ставки. На груди у каждого солдата и офицера серебром и золотом горели кресты и медали. Впереди строя, обнажив шашку, стоял командир батальона, полковник Тимановский — человек с каменным лицом обстрелянного ветерана.
Когда императорский поезд остановился, Тимановский сделал три строевых шага вперед к подножке салон-вагона, рявкнул так, что зазвенели стекла в вокзальных окнах:
— Батальон! Смир-р-рно! На кра-а-ул!
Сотни винтовок с идеальной, пугающей синхронностью взмыли к груди. Никаких красных бантов. Никакой измены. Преторианская гвардия Ставки, прочитав телеграфный ультиматум царя, сделала свой выбор: они выбрали законного вождя, а не трясущихся от страха штабных заговорщиков.
Николай вышел из вагона. Он окинул взглядом строй ветеранов, отдал честь в ответ на приветствие полковника.
— Вольно, полковник, — бросил царь, ступая на перрон Могилева. — Что генерал Алексеев?
— Ожидает вашего прибытия в губернаторском доме, Ваше Императорское Величество, — отчеканил Тимановский, вкладывая шашку в ножны. — Охрана дома несет караул в усиленном режиме. Ни один человек из штаба не выпущен.
— Отлично. Морозов, Егунов, Кулебякин — со мной, — Николай поправил фуражку. На его губах появилась жесткая, улыбка. — Поехали в Ставку, господа. Пора принимать дела и оформлять расчет.
Глава 11
Глава 11. Шорох в Могилеве
В роскошном губернаторском дворце Могилева, где уже третий год билось сердце русской военной машины, пахло валерьянкой, жженой бумагой и липким, всепроникающим животным страхом.
В кабинете начальника штаба Верховного Главнокомандующего не горела люстра. Единственная лампа с зеленым абажуром выхватывала из полумрака длинный стол, заваленный
