Просто вернуться.... - ValmirWolfgard
— Во благо кого? — перебил его Николай, делая два неторопливых шага к столу. — Во благо английского посла Бьюкенена, с которым вы встречались четыре дня назад в своем салоне? Или во благо гражданина Родзянко, который обещал вам пост военного министра в своем новом правительстве?
— Это клевета! — визгливо выкрикнул Лукомский из своего угла. — Мы спасали армию! Петроград бунтует, династия потеряла доверие…
Николай даже не повернул головы в сторону квартирмейстера. Он лишь чуть шевельнул пальцем в кожаной перчатке:
— Кулебякин. Уйми эту истеричку.
Сотник метнулся к Лукомскому с ловкостью леопарда. Генерал попытался вскинуть свой «Смит-и-Вессон», но стальная, пахнущая лошадьми ладонь кубанца намертво перехватила его запястье. Хрустнули кости, Лукомский взвыл от боли, роняющий револьвер на паркет. В следующую секунду короткий, жестокий удар казачьего кулака под дых согнул генерала пополам, и Кулебякин деловито, коленом впечатал его лицом в пол рядом с адъютантом.
— Кто еще хочет высказаться о доверии к династии? — буднично спросил Николай, глядя на Алексеева. — Вы, Михаил Васильевич? Или вы, Сергей Михайлович?
Великий князь Сергей Михайлович тяжело сглотнул, поставил графин на стол и вытянул руки по швам. Хмель из него вылетел мгновенно. Перед ним стоял не «племянник Никки». Перед ним стоял чужой, страшный человек с глазами мясника, готового прямо сейчас пустить в расход всю императорскую фамилию, если она встанет у него на пути.
— Я молчу, Государь, — глухо проговорил великий князь. — Я солдат. Мое дело — артиллерия.
— Ваше дело было вовремя поставлять снаряды на фронт, а не жрать коньяк в тылу, пока сибиряки под Двинском колючку грудью рвут, — ледяным тоном бросил Николай. — Ваша судьба решится позже. А сейчас меня интересуешь ты, Алексеев.
Царь подошел вплотную к креслу начальника штаба. Он оперся обеими руками о подлокотники, нависая над сжавшимся, пахнущим стариковским потом и карвалолом генералом от инфантерии.
— Ты думал, что самый умный, Михаил Васильевич? — шепот Николая резал слух острее бритвы. — Ты думал, что можно три года гнать на убой русское мужичье, воровать на поставках, а когда запахнет жареным — просто сбросить царя с поезда и договориться с либералами? Ты забыл главное правило: кто поднимает руку на верховную власть во время войны, тот подписывает себе смертный приговор.
— Государь… — по щеке Алексеева поползла мутная, бессильная слеза. — Я старый человек… У меня почки… Я не переживу ареста… Умоляю, ради моих прошлых заслуг перед Россией… позвольте мне уехать в имение… или за границу…
— За границу? — Николай отстранился, в уголках его губ дрогнула жестокая усмешка. — К твоим английским друзьям? Нет, генерал. В имение ты тоже не поедешь. Ты поедешь в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. В одиночную камеру. И будешь сидеть там на хлебе и воде, пока мой военный трибунал будет распутывать всю вашу заговорщицкую сеть от Петрограда до Могилева.
Царь выпрямился, кивнул Морозову:
— Генерал Морозов. Принимайте дела. С этой секунды вы — начальник штаба Верховного Главнокомандующего. Все директивы и приказы Алексеева за последние трое суток аннулировать. Телеграфную связь с Петроградом для штаба закрыть полностью.
— Слушаюсь, Ваше Величество, — отчеканил Морозов, шаг за шагом подходя к столу и брезгливо сдвигая в сторону склянку с лекарствами Алексеева.
— Кулебякин! — позвал Николай.
— Я, Государь!
— Алексеева, Лукомского и этого свитского щенка — сорвать погоны и ордена. Связать руки. И в багажный вагон, к Рузскому. Пусть там вместе конституцию обсуждают. Если по дороге кто-то из штабных попробует за них заступиться или поднять шум — стрелять на поражение.
— Сделаем в лучшем виде, Батюшка-Царь! — оскалился сотник. Его ребята уже деловито вытаскивали из карманов куски телефонного провода для связывания генеральских запястий.
Николай не стал смотреть, как с старого начальника штаба с треском срывают золотые погоны с вензелями. Он подошел к огромной стратегической карте Юго-Западного фронта, висевшей на стене. Его палец медленно скользнул по линии окопов к югу от Припятских болот, остановившись на секторе 25-го армейского корпуса.
Заговор в Ставке был раздавлен. Мозг армии был взят под контроль и очищен от измены. Но для того чтобы бросить эту гигантскую, инерционную машину на подавление бунтующей столицы, одного Морозова было мало. Нужен был цепной пес. Волкодав с железной волей и именем, от которого у солдат горели глаза, а у тыловых крыс подкашивались ноги.
— Морозов, — не оборачиваясь, бросил Николай под звуки сдавленных стонов волочимого к двери Лукомского. — Как только аппараты будут под вашим контролем — давайте молнию на Юго-Западный фронт. В штаб двадцать пятого корпуса. Генерал-лейтенанту Корнилову.
— Какой текст, Государь? — Морозов уже вытащил из сумки блокнот и карандаш.
— Текст простой, — Николай повернулся к своему новому начальнику штаба. В его глазах горел холодный, беспощадный огонь приближающейся расплаты. — *«Генералу Корнилову. Немедленно сдать командование корпусом старшему по чину и прибыть экстренным поездом в Ставку в Могилев. Вам предстоит спасти Россию от анархии. Романов»*.
Царь застегнул тужурку и надел фуражку.
Первый этап операции «Железо и Кровь» был завершен. Впереди ждала встреча с человеком, который должен был стать его главным оружием в предстоящей бойне за Петроград.
Глава 12
Глава 12. Вызов Корнилова
Могилев изменился за сорок восемь часов до неузнаваемости.
Исчез тот сонный, канцелярско-паркетный дух губернского города, где господа штабные генералы годами вели войну на бумаге, запивая сводки о потерях теплым шампанским и французским коньяком. Губернаторский дом, бывший еще позавчера уютным гнездом генерала Алексеева, теперь напоминал ощетинившийся железом бастион.
В вестибюле больше не пахло парфюмом свитских адъютантов. Здесь стоял густой, кислый и честный запах фронта: оружейная смазка, мокрая овчина, махорка и сырые сапоги.
У входа в оперативный зал прямо на паркете, подложив под головы вещевые мешки, спали сибирские стрелки из бригады Егунова. На подоконниках массивных окон, выходящих на Днепр, деловито расположились пулеметные расчеты с «Максимами». В подвалах здания, в бывших винных погребах губернатора, под усиленным караулом кубанцев уже вторые сутки дожидались отправки в Трубецкой бастион бывшие хозяева Ставки — Алексеев, Лукомский и великий князь Сергей Михайлович.
Николай сидел за длинным столом в кабинете начальника штаба. Перед ним стояла железная кружка с крепким, как деготь, чаем и лежал раскрытый рапорт генерала Морозова
