Преступление по Достоевскому - Анна Игоревна Рудианова
Я пожала плечами.
— Сумасшедшая история. Надо мной, кажется, издеваются. Тут люди странные и всё вокруг…
— Да. Вся наша жизнь такая, но вы должны понять, что народ русский он богоносец, и терпеть должен. И вам нести сей крест.
— Так, только бесхребетные нытики говорят. Будешь терпеть — всю жизнь об тебя ноги вытирать будут.
— Нет, в том то и дело, что покорностью мы Бога почитаем.
Я искоса посмотрела на странного типа и покачала головой. И это я-то блаженная. Лучше бы брови постриг. Они у него кустились, как у Брежнева, только белыми были.
— Вы проповедник?
— Я? Ни в коем разе. Но я буду веровать в Бога. Я теперь понимаю, что только в этом спасение и душ и умов наших, затем, лишь чтобы мы новый мир могли принести нашим потомкам.
Говорил он странно, медленно, неторопливо. Я бы за это время успела три речи толкнуть. Но я такие длинные тирады только для сторис записывала и то кусками. А это ещё так витиевато выражался.
— Прогрессом двигает лень и человек, а не бог и трудолюбие. Любили бы наши предки трудиться, до сих пор бы руками стирали. — Я нахмурилась.
— Труд сделал из обезьяны человека. Я ведь вам помочь хочу, я знаю вашу историю. И мне вас очень жаль.
— Так помогите, выпустите меня отсюда.
— Неведом нам замысел Божий, вам надо следовать вашему пути. Вам указующий перст нужен.
— Врач мне нужен, — прервала я полемику, села на деревянную длинную скамью, которая скрипнула по мной жалобно и печально. — И туалет.
— Да, да, сию минуту, туалет, если запамятовали, на улице, — заметался парень, задел плечом дверной косяк и убежал.
Я вздохнула и размяла руки. Глаза закрывались, кровать, даже странная с пуховым платком и цветастым одеялом манила к себе. Но я быстро умылась в маленькой комнатке, похожей на шкаф с дыркой в полу. Кувшина хватило только на лицо и руки. А потом я осмотрела себя в маленькое, круглое зеркальце и совсем поникла.
Я не знаю, как они это сделали. Лицо вроде было моё, и в то же время такое уродливое, словно меня через мясорубку прокрутили, а потом в формате Пикассо собрали с закрытыми глазами. Кожа болезненно-белая, жиденькие тёмные волосы стянуты на затылке в мятый, распушившийся пучок. Худая и костлявая, на шее видны вены, а на лбу чётко обозначились три глубокие морщинки.
И как меня так загримировали? Или это последствия падения? Я плеснула себе в лицо воды. Не помогло. Жуткая тётка из зеркала не исчезла.
Надо думать о другом! О чём? Надо проверить камеры.
Я ринулась осматривать углы, потолок, закутки и тайники. Это лучше, чем плакать по своим наращённым ресничкам, бровкам и маникюру. Но вот губы свои мне было безумно жаль, я в них не один угол ботокса вложила, так что работала я с удвоенным рвением.
Всем отомщу, гадам!
В результате я нашла:
— странную большую бумагу, похожую на деньгу;
— дохлую крысу;
— две хлебные корки и половинку засохшего огурца.
И ни одного жучка или камеры.
Эти люди слишком хорошо подготовились.
Кто в наше время строит дома без батарей, туалет в деревянном сарае на улице? Окна мелкие, размером с лист А четыре, отопления нет, света нет, электричества нет, под ногами сено. Что за кринж?
— Вот она! Пожалуйте, доктор Френцель. — Дверь открылась, пропуская мужчину в котелке и чёрном костюме века этак восемнадцатого.
Выглядел он не как доктор, а как реконструктор. А размер игл и грязь под ногтями выдавали в нём ветеринара. Он не разулся, только снял чёрное пальто и бросил в угол на большой сундук.
3.
3.
Сознание отрицает факты, которые не укладываются в мировоззрение человека, даже самые очевидные.
#МариСильноПопала
Первым порывом было убежать. Где-то же должен быть предел этих декораций. Но сбежать мне не дали.
Пока мы с Иванушкой-дурачком собирали челюсти с пола, я от отвращения, Шатов от смущения, в дверях нарисовался новый мужик и с криком:
— Сестра! — принялся меня обнимать.
Я было обрадовалась, да вонял этот брат как бомж последний, и зуба у него одного не было.
— Не брат ты мне, — отодвинула я от себя жуткого типа. Высокий, кучерявый, большой и страшный. Бр-р-р, с таким братом врагов не надо!
— Тебя два дня не было, сестра! — дыхнул он на меня перегаром.
— И зря вернулась, кажется.
— Я волновался о тебе.
— Ты пьян! Не трогай меня! — Я ударила мужика по рукам.
— Блаженная, — названый брат покрутил пальцем у виска.
И Шатов кивнул, поправляя штаны.
— Я знаю, — сказал, вместо того чтобы защитить меня, и свалил. Вот оно что значило его вещание о терпении! Он просто трус! Оставил девушку с пьяным наедине!
А такой на вид адекватный реконструктор! Вот верь теперь этим мужчинам!
Я как чуяла, что мерзость какая-то случится.
Как только дверь хлопнула, меня ударили по голове. Больно и обидно.
Я закричала, потому что реально больно. Не удивлюсь, если опять кровь пойдёт! Аж зазвенело, и мир покачнулся в рамках убогой комнатухи.
— Ополоумел? — хотелось орать матом, но привычка рилсов понизила градус ругательств до минимума.
— Успокойся уже! Два дня тебя ищу! Ненормальная! Где шлялась? Шлюшничала? — И он опять замахнулся.
Моё тело сжалось, сердце застучало, а ладони намокли.
Я будто всю жизнь боялась этого человека и сейчас не могла ничего сказать. Но мотнула головой и пролепетала, глядя на него снизу вверх.
— Меня чуть не убили. На дороге…
— Да кому ты нужна?
— Это правда! Меня ранили, и нельзя меня больше бить! Я умираю!
— Дура какая, — разразился бранью мужик и пнул длинную скамью у стола ногой. Та с грохотом опрокинулась.
Его красная толстая морда прямо пугала, мужик подкручивал левый ус, как какой-то гусар, и широко улыбался.
— Ты у меня за ум возьмёшься! Перестанешь бродяжничать! — приговаривал он.
А я забилась на кровати в угол, натянула на себя грязное одеяло и всхлипнула. Меня раньше никогда не били. И я совсем растерялась. Да я даже не дралась никогда. Тем более с мужчиной.
— Платье испортили за два рубля. — сетовал мужик, слоняясь по тесной комнатке.
Я следила, как его огромное тело ходит из угла в угол, размахивает ручищами, и тряслась от страха.
Мужик сел и уронил голову на руки, поставленные на локти на столе. Кудрявые редкие волосы липли ко лбу. Рубашка на нём была мятой и грязной.
— Уж,
