Преступление по Достоевскому - Анна Игоревна Рудианова
Это даже нельзя было назвать реалити-шоу. Таких шоу не бывают, за них в тюрьму сажают. Это уже слишком. Я сделала десять глубоких вдохов и медленно сползла с кровати.
Надо уходить отсюда.
Засеменила бесшумно к двери.
— Куда? — закрутился ус.
— Мне бы покушать, — нашлась я, чего соврать. А сердце опять ринулось в безумный стук. Я не просто боялась этого человека, я помирала от страха.
— Вечная попрошайка, — проворчал мужик и сплюнул на пол. — В ящике снедь. — Он махнул на сундук.
Я проверила. Там лежал чёрствый древний хлеб и три яблока. Живот скрутило от их вида.
— А нормальное что-то есть?
— Что?
— Кофе и круассан? Смузи?
— Поплохело тебе? Совсем помешалась. Дура несчастная. Иди в молельню, там покормят.
— Сам иди! И только попробуй меня тронуть! Я на тебя в суд подам!
— Что подашь?
— Заявление в полицию напишу!
— Слово-то какое выучила — «заявление»! Барышня, ей-богу!
— Тебя посадят на месяц!
Мутные глаза мужика, слишком мелкие для его широкого лица, нашли меня и сосредоточились на моей фигуре.
— Коза драная. Сечь тебя надо. Я душу на тебя положил, а она бешеная! — мужик размахнулся неведомо откуда взявшейся плёткой.
И мне прилетело.
Первый удар обжёг мне спину, второй пришёлся по плечу, третий — по ногам, и крик застрял в горле комом. Боль нарастала с каждым взмахом: сначала жгучая, потом глухая, тупая, будто кто-то вколачивал в моё тело тяжёлые гвозди.
4.
4.
Иногда, побег — единственный способ победить.
#МариКринж
Этот изувер меня избил до такой боли, что я потеряла сознание, а когда пришла в себя, его уже не было. В комнате стало темно и тихо. Мой стон показался оглушительно болезненным.
Я потрогала голову и ужаснулась количеству крови. Сердце заколотилось так сильно, что я почувствовала его удары в висках, в горле, в самой ране на голове.
А потом вспомнила, что когда я пришла в себя, на дороге лежала раненая. Меня уже пытались убить. И тоже избили. Это покушение. Меня похитили и теперь издеваются.
Я должна сбежать. Срочно.
Это не шоу «холоп».
Это БДСМ городище.
Я наелась этого до горла.
До свидания!
Я схватила шаль с кровати, обернула голову и плечи.
Но дверь оказалась заперта. И я билась в неё, пока не додумалась потянуть на себя.
Игнорируя пожарную безопасность, дверь открывалась внутрь. Я метнулась тёмным коридором на улицу. Судя по темноте уже наступила ночь, звёзд почти не было — только тусклый свет из окон соседних изб да далёкий огонёк вдалеке.
Но меня мало волновало, куда я пойду.
Подальше отсюда — уже хорошо.
На улице было холодно и ветрено. А грязное платье, ссохшееся и так и не переодетое, тянуло к земле. Какое же оно бесполезное и тяжёлое. Не греет ходить мешает, — я изогнулась и попыталась оторвать подол.
Силёнок не хватило.
«Ладно, — решила я. — лучше в платье, чем без».
И я поковыляла подальше отсюда. Даже вид этого дома меня пугал. Но быстро двигаться я не могла, левая нога безумно болела, и я прихрамывала на неё, да ещё боль во всём теле.
Я прокляла весь этот цирк с его клоунами и из последних сил ускорилась.
Далеко не убежала. Меня поймали могучие руки и голос поинтересовался.
— Вам помочь? Должно быть, вас Лебядкин опять побил?
Я тут же вырвала и вскинула глаза.
Передо мной стоял мужчина лет тридцати, не больше. Худой, сухощавый, в потёртой тёмной куртке. Лицо его было бледным, почти восковой маской, как у вампира, света белого не видевшего лет двести.
Волосы чёрные, коротко остриженные, небрежные торчали в разные стороны и были явно неровно обрезаны. Тёмные глаза смотрели на меня спокойно, без любопытства, без жалости. Он буднично, будто так и должно быть, спросил:
— Вам бы в ночь не идти. Брат ваш ещё более осерчает.
Я задохнулась от возмущения. Злость, обида, страх — всё смешалось в один клубок, и с презрением отчитала:
— Так вы знаете, что он меня бьёт и ничего не делаете? Почему не отвели его в полицию? Не спасли меня? Вы проходимец! как вам не стыдно, мужчина!
— Идемте, я вас чаем напою, — предложил вдруг мужчина. И лицо у него было такое грустное и бледное, будто он одной ногой уже в могиле, а второй в Могилёве, и непонятно, что хуже, да простят меня жители Могилёва.
— Чаю?!
— Вам прийти в себя надо. Очень нехорошо выглядите…
— Никуда я с вами не пойду. Хватит, находилась! Показывайте, где у вас тут камера! — окончательно обозлилась я и стянула штаны с внезапного встречного.
Как ни печально, у него тоже трусов не было.
Мода это тут такая, что ли?
#МариКринж
Хотя нет, это выкладывать не буду!
* * *5.
5.
Дайте волю сильному — и слабых станет намного больше.
#МариПишет
Я пробормотала какие-то слова извинения и бросилась бежать. От этого человека с лицом печального маньяка хотелось срочно оказаться подальше.
Что тут у них за спектакль для одного зрителя?! Меня должны выпустить отсюда! Я на это не соглашалась! Я пролистала в памяти все договоры, которые когда-либо подписывала. Не может быть, чтобы где-то мелкими буковками написали, что меня отправят в концлагерь!
Ноги мои еле топали по грязной, мокрой дороге. Тут не мостили улицы, позволяя грязи пачкать людей и коней. Да тут стояли кони почти у каждого дома. Похоже на них ездили.
Ветер хлестал по щекам, подол мокрого платья путался между ног, спина горела от побоев. Плётка была короткая, но била хлёстко и сильно. Я бежала, задыхаясь, и думала только об одном: бежать, бежать, бежать, пока не упаду.
«Куда смотрит полиция? — мелькнуло в голове. — Почему никто не прибежал на крик? Почему позволяют этому пьяному зверю бить женщину?»
Появилась здравая мысль: снять побои, засудить урода и стребовать компенсацию.
Я доковыляла до угла, где покосившийся забор встречался с кирпичной стеной. Остановилась, чтобы перевести дух. Воздух рвал лёгкие, ноги дрожали. Хотелось лечь прямо на землю и не вставать никогда.
Но жажда справедливости была сильнее.
Я заметила тёмную фигуру с другой стороны улицы и рванула к ней. Беззубый страшный дядька, похожий на разбойника, заинтересованно улыбнулся на моё приветствие.
— Мне нужна полиция. Срочно. Там грабят. — И я махнула в сторону, откуда бежала. — Рубль дам, если приведёшь.
Разбойник рассмеялся:
— Это всегда хорошо. Отчего ж. Да только до угла. Мне нельзя ближе. Наши доходишки, сами знаете, либо сена клок, либо вилы вбок. Я вон в пятницу натрескался пирога, да с тех пор день не ел, другой погодил, а на третий опять не ел. Воды в реке, сколько хошь, в брюхе карасей развёл…
—
