Красный код. Том 3 - Алексей Викторович Вязовский
Я стоял на солнечном бульваре и смотрел на двух живых людей, как на уже умерших. Так себе ощущение. Хуже, чем с Троцким: того хоть не жалко.
— Пошли, — Зоя уже тянула меня к ним. — Пошли возьмем автограф! Они редко в Одессе бывают, все по столицам, да заграницам. Пошли, ну пожалуйста!
— Зой, неудобно…
— Неудобно спать на потолке, одеяло падает!
Подойти мы не успели. Петров обернулся на Зоин шёпот, скользнул взглядом по мне — и зацепился. За орден. Красное Знамя на гимнастёрке комвзвода — это как белый рояль посреди степи. Журналист такое пропустить не может, у него это в пальцах.
— Товарищ командир! — Петров шагнул навстречу, приподнял кепку. — Простите бесцеремонность. Красное Знамя? У взводного? В мирное время? За что, если не секрет?
— Секрет, — развел руками я — Хотя вся Одесса и так знает. Перестрелка с контрабандистами на Днестре.
— Ах, да, газеты писали, но без деталей.
Бабель, который до этого разглядывал нас поверх очков, улыбнулся одними губами.
— Женя, я тебе сколько раз говорил. В Одессе все детали на Привозе. — Голос у него был глуховатый, с одесской подливой, которую никакая Москва не вытравила.
— Исаак Эммануилович, — Зоя покраснела до ключиц. — Вы меня не помните… Я с кинофабрики, из декорационного…
Бабель посмотрел на неё внимательно, как смотрят на картину, которую где-то уже видели.
— Помню руки, — сказал он. — Руки в краске, а ногти чистые. Такое не забывается. Вы в прошлом году бутафорские бочки старили.
Зоя, по-моему, перестала дышать. Бабель повернулся ко мне.
— А вы, товарищ командир, выговор у вас не наш. Московский?
— Акаю?
— Да. — Он кивнул на Зою. — Вы правильно сделали, что нашли здешнюю девушку. Приезжему в Одессе без переводчика никак. Вам говорят «я вас умоляю», а вы думаете, что вас умоляют.
— А Ильф? — выпалила Зоя, повернувшись к Петрову. — Он тоже здесь?
— Ильф в Москве, — Петров развёл руками. — Нас, девушка, обычно выдают комплектом, как калоши. Но сегодня я по одному.
Я засмеялся.
— А про Бендера будет ещё?
— Бендера мы зарезали бритвой, потом воскресили, потом ограбили румынские пограничники. — Петров загибал пальцы. — Человек переквалифицировался в управдомы. Имеет право на покой.
— Жалко, — вздохнула Зоя.
— Нам тоже, — сказал Петров. — Кормил нас, подлец, поил и вдруг все, давайте заново напрягайтесь.
Бабель всё это время смотрел на меня. Не на орден — на лицо. У меня от этого взгляда зачесалась спина между лопатками, как на учениях, когда знаешь, что за тобой наблюдают в бинокль, а откуда — не видишь.
— Ося, пойдём, — Петров потянул его за рукав. — Нас ждут у Катаевых, мама блины напекла.
— Пойдём. — Бабель попытался приподнять шляпу, которой у него не было, просто рука сама дёрнулась к голове. — Прощайте товарищи! Вы очень гармоничная пара.
И они ушли по бульвару, к лестнице: высокий, размахивающий руками, и плотный, с руками за спиной.
Зоя стояла и светилась. Отца, письмо, Печору, мой проклятый «способ» — всё это смыло за пять минут.
— Он меня помнит, — сказала она. — Коля! Бабель помнит мои бочки!
— Слышал. Чего автограф не взяла?
— Ой! Из головы вылетело…
— Догнать?
— Не надо, пойдем уже.
Мы пошли вдоль парапета, и тут её прорвало. Она говорила без остановки, как будто кто-то выдернул пробку.
— Они же совсем разные, ты заметил? Даже стоят по-разному. — Она взяла меня под руку. — Бабель — это масло. Густо, мазок на мазок, краску не жалеет, у него каждая фраза — хоть в раму вешай. Беня Крик у него в кремовом костюме и в штиблетах цвета бычьей крови, а какой там на самом деле был Япончик? Бандит и бандит. А все верят, что король! Он Молдаванку так раскрасил, что мы сами теперь на неё смотрим его глазами. А у Ильфа с Петровым — перо и тушь. Как в «Крокодиле». Штрих, штрих, и готово, и ты хохочешь. А потом приглядишься — злое же. Про Кису, про этих, из «Вороньей слободки»… Смешно, пока не узнаешь в них соседей.
— А Бендер?
— Бендер наш. — Она даже приостановилась, настолько это было очевидно. — Сын турецкоподданного, ну конечно. У нас таких на Привозе каждый второй, только таланта у них нет, одна наглость. Говорят, что Ильф с Петровым Бендера с Осипа Шора писали. Был такой жулик из Никополя, жил в Одессе. Учился в Петрограде, после чего пешком вернулся в голодную Одессу. Гастролировал. Потому его и жалко, когда его бритвой. Хотя он и жулик…
— А тебе кто больше нравится?
Зоя подумала. Всерьёз, наморщив лоб.
— Бабель, — сказала она, — когда грустно. А Ильф с Петровым — когда очень грустно.
И тут же погасла. Вспомнила, что сегодня как раз очень грустно. Замолчала, отпустила мою руку и стала смотреть вниз, на порт, где разгружали какой-то пароход и кран носил над палубой сетку с ящиками.
— Отвези меня домой, Коль, — сказала она. — Мама одна там.
* * *Во дворе на Молдаванке стирали.
Всем домом разом, в воскресенье, потому что в будни некогда, а воду из колонки давали, по словам тёти Пёси, «когда у водопровода настроение». Посреди двора дымила летняя плита, сложенная из кирпичей, на ней в двух баках кипело бельё, и пар поднимался до вторых галерей. Вокруг стояли корыта, оцинкованные, на табуретках. В каждом корыте — ребристая доска, и над каждой доской — женщина с засученными рукавами, и все тёрли, тёрли, тёрли. Серые куски хозяйственного мыла ходили по рукам, от плиты несло щёлоком и мокрым полотном. Через весь двор, от галереи к галерее, провисли верёвки, подпёртые рогатинами, и на них уже качались простыни, наволочки, кальсоны, детские рубашонки, пеленки. Под бельём носились дети, и каждый раз, когда кто-то из них задевал простыню, со всех сторон неслось смешное:
— Фима, ещё раз тронешь простыню, я тебя выстираю вместе с ней и повешу сушиться на прищепки!
— Шоб ты так в школу бегал, как ты тут бегаешь!
— Изя, иди домой, мама уже соскучилась тебя бить!
Тётя Пёся восседала у самого большого корыта в том же халате, что и в прошлый раз, и доску держала так, будто собиралась ею кого-то воспитывать.
— Ой, Зоечка! — закричала она, увидев нас и не прекращая тереть. — И командир! Николай, я вас умоляю, почему вы еще не полковник? Зоечка достойна бОльшего!
— Тётя Пёся!
— Все, молчу, молчу…. —
