Абиссинец 1889. Том 5 - Сергей Насоновский

набил.

К полудню небо затянуло, с Амура подул ветер, и погнал снег по дороге. Мы дважды останавливались на станциях, заносили батарейный ящик в тепло. Федор Матвеевич сам проверял войлок и крышку, и только потом разрешал выносить его обратно.

Путь до Лончаково теперь виделся иначе. Каждый поворот линии, каждая избушка у тракта и любой след, уходящий к столбам, мог что-то да значить. Один раз заметили свежую колею, свернувшую с дороги.

— Может, проверить? — спросил Семен.

Федор Матвеевич даже головы не повернул.

— Пока у нас бумаги на осмотр линии, а не всех дорог в крае.

К Лончаково подъехали через двое суток, заночевав по пути на знакомых постоялых домах. Над крышами висел печной дым, у правления горели два фонаря.

Моренченко натянул вожжи.

Федор Матвеевич велел занести ящики в сени и только после этого вошел в правление.

Овсянников уже вернулся. Он сидел за столом в застегнутом мундире, будто ни задержания, ни допросов, ни всей телеграфной неразберихи не было. У окна стоял крестный. Степан Анисимович поздоровался с нами кивком и снова повернулся к атаману.

— Наконец-то, — сказал Овсянников. — Вас еще два дня назад ждали. Я уж решил, что в Хабаровке вас в штаб определили.

— Ждали бумаги и распоряжения по дальнейшей службе, — ответил я.

— Показывай.

Я передал ему пакет. Овсянников проверил печать, разрезал край ножом и прочитал сначала сопроводительное письмо, затем отдельный приказ. Крестный подошел ближе.

— «До особого распоряжения приказы, полученные по телеграфу, исполнению не подлежат, — прочел атаман вслух. — Все служебные распоряжения принимать только в письменном виде, за подписью уполномоченного лица и с доставкой нарочным».

Он отложил лист.

— Значит, телеграф теперь только для красоты?

— Сообщения принимать можно, — сказал Федор Матвеевич. — Исполнять нельзя, пока не придет подтверждение на бумаге.

— Хорошо придумано. Телеграф ради скорости ставили, а теперь возле него еще и вестового ждать будем.

— Это временно.

Овсянников взял следующий документ. В нем значилось, что старший телеграфист Леонов направлен для внеочередной проверки тракта, а Андрей Громов и Семен Бирюков поступают в его сопровождение. Атаман прочитал наши имена и передал бумагу крестному.

— Тут все ясно. Осмотр столбов, изоляторов и линейных избушек. Подводы и ночлег предоставлять по требованию. Начнете с участка в сторону Козловской.

— Так точно.

— Сегодня уже поздно. Федора Матвеевича определим в гостевой дом. Вас двоих с утра жду здесь.

Пока Леонова устраивали, я отправился к Саше: надо было успокоить ее и наконец отдать покупки из Хабаровки.

До куреня бабы Серафимы добежал быстро. В окнах горел свет. Едва успел постучать, дверь распахнулась. Саша остановилась на пороге, потом шагнула ко мне и крепко обняла.

— Ты опять задержался? Обещал еще два дня назад вернуться.

— Бумаги, Саш...

Она отстранилась и внимательно меня осмотрела.

— Опять хитришь.

— Почему сразу хитрю?

— Потому что руки вон побиты и царапина на лице.

Я рассмеялся и протянул ей холщовый мешок, который она дала мне перед отъездом.

— Держи. Ткань на парочку, подкладка, тесьма, крючки, пуговицы, нитки, кружево. Отдельно белая ткань на фату, восковые цветы: белые и один красный. Для перевязочных комплектов тоже все взял, с запасом.

Саша потянула мешок в комнату и стала выкладывать свертки на стол. Светлую материю приложила к своему образцу, проверила подкладку, пересчитала катушки и крючки, осторожно развернула ткань на фату.

Темно-вишневый платок я оставил напоследок.

— Ну что, получилось выбрать то, что нужно?

Она накинула платок на плечи и посмотрела на себя в маленькое зеркало.

— Получилось! Очень красивый.

Серебряную застежку в виде двух переплетенных веточек Саша долго рассматривала, потом приколола к платку.

— Спасибо.

— Я еще кольца смотрел. Подумал, если случай выпадет, съездим вместе в Хабаровку и выберем.

— Выберем, Андрей, обязательно. Только знать бы, когда свадьба.

Это было обоим известно. После Крещения, в первый же день, как отец Филарет дозволит. Но точной даты пока не было.

Саша убрала покупки, затем принесла из соседней комнаты два туго скатанных свертка.

— Вот. Два комплекта готовы.

Внутри лежали просторные белые рубахи с капюшонами и такие же штаны. На локтях и коленях ткань была усилена вторым слоем, пуговицы прикрыты материей, чтобы не цеплялись.

— Капюшон глубже сделала, — объяснила Саша. — И прорези под ремень оставила. Ты же все равно оружие поверх носить будешь.

Я скатал оба комплекта и уложил в мешок.

— Утром уходим к Козловской.

— Надолго?

— Не знаю. Может, на несколько дней.

Она проводила меня до двери. На крыльце мы еще раз обнялись. Саша тихо сказала:

— Возвращайся скорее. А с кольцом разберемся и без Хабаровки.

Домой я вернулся к ужину. Пелагея Александровна выставила на стол большой круглик с рыбой.

Никитишна, завидев меня, поднялась и обняла так, будто мы целый год не виделись.

Олег, не дожидаясь, пока я сниму полушубок, с порога принялся расхваливать печь в моем доме. Уже дважды хорошенько протопил ее, предварительно замазав трещины возле топки.

— Ну что, жених, снимай справу. — тётя Поля улыбнулась, — пора бы ее в порядок привести, а то от тебя дорогой больно разит. Скоро жена будет обихаживать, а пока уж тетка приглядит.

Я переоделся в домашние штаны и рубаху, перекрестился на образа и присел подле Степана Анисимовича.

— Аркадий как? — спросил крестный.

— Все хорошо. Работы много. Велел поклон передать. — Я достал из ранца кисет с китайским табаком и передал крестному.

Крестный развязал кисет, понюхал табак и довольно хмыкнул.

— Значит, не забыл еще, какой я курю.

Он отсыпал немного в трубку и убрал кисет во внутренний карман.

— Стало быть, сопровождать будете Федора Матвеевича.

— Угу. Столбы осматривать станем, изоляторы проверять.

— И только?

— Вы же приказ сами видели.

Степан Анисимович раскурил трубку, выпустил дым и некоторое время смотрел на меня сквозь него.

— Ох, Андрей, Андрей, воробей! Я много чего вижу. И то, что между строк не написано, иной раз тоже примечаю.

Я промолчал.

Крестный поднялся, вышел в сени и вернулся с двумя плоскими овальными рамами, переплетенными сыромятными ремешками. К каждой были привязаны носковые петли и длинные ремни.

— На, держи.

— Снегоступы?

— Гольдские, легкие и дюже крепкие. Мне старый Ульма еще осенью выменял. По насту на них хуже, чем на лыжах, зато в рыхлом снегу не провалишься.

Я взвесил их в