Книга выбывших - Александр Фрост
— Разумеется, я знал покойного Кульмана, — сказал он, играя разрезным ножом. — Разумеется, я посылал к нему. Мы приобретаем архивы, господин Морозов: конторские книги старых мастеров, счета, переписку. Это обыкновенная практика: по таким бумагам восстанавливается происхождение вещей, а вещь с происхождением стоит втрое против вещи без него. За границей это называется провенанс.
— Пятьсот рублей за пять конторских книг покойного гравёра — это тоже обыкновенная практика?
— Для лондонского покупателя — дёшево, — сказал Ратке и улыбнулся. — Вы, я вижу, полагаете, что мы охотились за каким-то кладом. Оставьте. Мы торговый дом, а не искатели сокровищ. Просто в Европе третий год мода на скифское золото, и всякий предмет, о котором можно доказать, что он из настоящего кургана, а не из мастерской в Одессе, идёт по цене, о которой в России пока не догадываются. Вот и весь секрет.
— А кто вам сказал, что искать надо у Кульмана?
Впервые за разговор Ратке помедлил.
— В феврале в Лондон, к отцу, обратился один господин, — сказал он неохотно. — Русский, представился коллекционером. Он предложил отцу дело: он-де знает, где в России находятся предметы одного знаменитого комплекса, и готов указать, а мы — купить и вывезти, разделив прибыль. Отец, человек осторожный, потребовал доказательств, и господин прислал ему выписку — список из семи или восьми предметов с именами владельцев. Отец проверил два имени через своих людей в Петербурге: оба подтвердились. И тогда он велел мне заняться.
— Имя господина.
— Он не назвался, — сказал Ратке. — Переписка велась через контору поверенного. И, господин Морозов, — он положил нож, — я вам скажу то, что не сказал бы вчера: с конца апреля он не пишет. Совсем. А человек, который полгода настойчиво предлагает вам миллионное дело, не исчезает без причины.
Морозов вышел от него с ясной мыслью, которую занёс в тетрадь тем же вечером: в этом деле не две шайки, а полторы. Некто предложил лондонской фирме карту чужого клада, дал задаток из восьми имён — и замолчал ровно тогда, когда убили Кульмана.
Разработка Стеблова шла шесть дней и дала всё, что нужно для обвинительного акта: тому, кто хотел его составить.
Стеблов действительно спрашивал по лавкам про сибирское поступление — этого он и не скрывал: служба, велено. Стеблов действительно бывал у Кульмана — дважды, в апреле, о чём тоже сказал сразу, едва его пригласили: приходил от фирмы, предлагал купить старые конторские книги. Стеблов был высок, правша и не имел твёрдого алиби на ночь с семнадцатого на восемнадцатое: показал, что ночевал у приятеля на Петербургской стороне, а приятель, будучи допрошен, показал, что был пьян и не поручится ни за час, ни за день.
Бекетов, читавший все протоколы по долгу службы, на шестой день позволил себе замечание:
— Александр Петрович, дозвольте сказать. У нас человек с мотивом, с доступом, с ростом и без алиби, дважды приходивший к покойному за тем самым имуществом, которое похищено. Двенадцать лет назад с этим шли к прокурорскому надзору и получали обвинительный акт. Что вас удерживает?
— Папироса, — сказал Морозов.
— Виноват?
— Стеблов не курит. — Морозов поднял глаза от бумаг. — Ни папирос, ни трубки, ни сигар. Жена показывает: не терпит табачного духу с юности, брезгует. А наш вечерний господин выбросил у калитки папиросу с золотым ободком, докурив до половины.
— Мог не курить обыкновенно и закурить от волнения.
— Мог, — согласился Морозов. — Люди вообще многое могут. Аполлинарий Львович, я вам скажу главное, а вы решайте, годится оно вам или нет. Стеблов ходил к Кульману от фирмы, открыто, с визитной карточкой, при свидетелях, предлагал деньги и получил отказ. И он же, по-вашему, через неделю приходит ночью, бьёт старика гирькой и уносит книги, зная, что первым, о ком спросят, будет он? Это не невозможно. Это — глупо. А фирма «Ратке и сынъ» глупостей не делает: она делает дела.
— Вы полагаете, кто-то другой.
— Я полагаю, — сказал Морозов, — что нам нарочно показали удобного человека. И показали не вы и не я.
Ложный след кончился на восьмой день, и кончился безобразно.
Утром Дроботов принёс сведение: Стеблов в ночь на восемнадцатое находился не у приятеля, а в номерах на Литейной, и не один, а с дамой, каковая ни при каких обстоятельствах не должна была стать известна ни его жене, ни хозяину фирмы. Дама, приведённая для допроса под приличным предлогом, подтвердила всё со слезами, а швейцар номеров — с готовностью.
Морозов принял это как принимал всегда: без утешений себе. Восемь дней ушли не на пустое — он проверил единственную линию, какая была, и закрыл её, а закрытая линия в сыске стоит не меньше открытой. Плохо было другое. Восемь дней он шёл ровно туда, куда его послали от Никольского собора, и всё это время говорил себе, что идёт с открытыми глазами. Открытые глаза не помогли: его вели за руку, и он это знал, и всё равно шёл, потому что другой руки ему не подавали.
Стеблов, узнав, что жену вызывали, кричал у него в кабинете о поругании чести и грозил жалобой градоначальнику. Морозов выслушал молча, а после сказал:
— Аполлон Матвеевич. Я приношу вам извинения. Не за подозрение — подозревать я обязан, — а за то, что о вашей даме узнали посторонние. Это моя недоработка, и я велю изъять её показание из дела и вернуть ей. В
