Книга выбывших - Александр Фрост
Стеблов осёкся на полуслове и посмотрел на него так, будто у чиновника сыскной полиции выросла вторая голова.
— Вы... уберёте?
— Уберу. Свидетельство мне больше не нужно: ваше алиби я проверил и другим путём, через швейцара.
Приказчик потоптался и ушёл, забыв про градоначальника, а Дроботов, наблюдавший это из угла, покрутил головой:
— Зря вы, Александр Петрович. Он теперь по всей Морской раззвонит, что в сыскном сидят добрые люди. Нам это без надобности.
— Пусть звонит, — сказал Морозов. — Мне в этом городе ещё лет двадцать работать. Дурная слава дешевле, да служит меньше.
Всё это стоило Морозову двух дней, репутации у фирмы Ратке — и, как выяснилось к вечеру, кое-чего ещё.
Потому что вечером его вызвал Вельяминов, и на столе у начальника отделения лежала бумага — не рапорт Бекетова, другая, с бланком и печатью.
— Жалоба, — сказал Вельяминов. — От поверенного фирмы «Ратке и сынъ». Изложено вежливо и грамотно: сыскная полиция в лице начальника стола Морозова А. П. в течение недели производила негласное расследование в отношении служащего фирмы, каковое расследование окончилось ничем, но огласки не избежало; действия чиновника нанесли фирме ущерб в добром имени; податель просит рассмотреть. — Он отложил бумагу. — Это первое. Теперь второе, и вот оно хуже.
Он выдвинул ящик и достал ещё лист.
— Сегодня утром ко мне приходил Аполлинарий Львович. Не с рапортом — на словах. Он просил принять во внимание, что за последний месяц вы приняли к производству дело по сведению, полученному от неустановленного лица при личной встрече, каковую встречу произвели без доклада начальству и без прикрытия; что вы вели розыск в направлении, которое сами же объяснить не можете; и что, по его наблюдению, — Вельяминов посмотрел поверх очков, — состояние ваше за последний месяц ухудшилось. Он привёл три новых случая, Морозов. Один — при мне, третьего дня, в этом самом кабинете. Я, признаться, не заметил.
Морозов молчал.
Он не заметил тоже — вернее, заметил после, задним числом: третьего дня, докладывая здесь о деле, он на секунду задержал взгляд на дверце книжного шкафа, за которым в темноте между корешками стояло что-то слабо тлеющее. Секунды хватило.
— Что вы намерены делать? — спросил он.
— Я? — Вельяминов сложил руки. — Я намерен принять решение, которое избавит меня от обеих бумаг разом, и заметьте, Морозов, я его уже принял. Дело гравёра Кульмана вы доводите до конца. Сроку вам — до конца мая. Если к концу мая у меня будет обвиняемый, обе бумаги лягут ко мне в стол и там останутся: раскрытие покрывает всё, таков порядок вещей. Если обвиняемого не будет — я дам ход жалобе фирмы, а к ней приложится и всё остальное, потому что одна бумага без другой не ходит.
— Понял.
— Не перебивайте, я не кончил. — Начальник отделения снял очки, и лицо у него сделалось усталое. — И вот вам мой личный совет, за которым вы не обращались. Аполлинарий Львович не подлец. Я его знаю четыре года: он служака, честолюбец и человек правил. Он не станет лгать про вас ни строчки — он будет писать чистую правду, и в этом вся беда. Вам его не переспорить и не подкупить. Вам остаётся одно из двух: либо объяснить ему, что с вами происходит, — так, чтобы он поверил, — либо не давать ему больше ни единого случая. Третьего нет.
Вечером Морозов сидел у себя и рассматривал третье.
Оно лежало перед ним на столе, завёрнутое в тряпицу: медная застёжка с оленьей мордой, изъятая по делу об угаре на Слоновой и оставленная при отделении по его же рапорту. По уставу ей полагалось лежать в шкафу вещественных доказательств. Она лежала у него дома, и это была та единственная незаконность, которую он себе позволил за пять месяцев службы в этом веке.
Он мог показать её Бекетову. Погасить лампу, положить на стол — и посмотреть, как безукоризненный молодой человек в пенсне впервые в жизни увидит то, чего не бывает.
И дальше — что?
Дальше Аполлинарий Львович, человек правил, увидел бы своими глазами, что начальник стола Морозов не болен, а что-то похуже. И написал бы третью бумагу — уже не о нездоровье. А ежели бы он не поверил глазам — а он бы не поверил, потому что образованный человек двадцатого века не верит глазам, он верит объяснению, — то Морозов остался бы с той же репутацией, но уже с прибавкой: начальник стола показывает подчинённым фокусы с фосфором.
Морозов завернул застёжку и убрал в ящик.
Оставалось второе: не давать случая.
Прежде того, впрочем, он сделал ещё одну попытку — последнюю и, как он понимал заранее, безнадёжную.
Он дождался Бекетова у выхода и предложил пройтись. Шли по набережной; был май, вода стояла высокая, тянуло с залива, и в этом свете, не дневном и не ночном, Аполлинарий Львович выглядел моложе своих тридцати.
— Аполлинарий Львович, — сказал Морозов. — Я не стану вас упрекать. Вы служите как считаете правильным. Я хочу сказать вам другое, и один раз. Я действительно вижу в делах то, чего не видят другие. Не догадываюсь — вижу. Объяснить я вам это не могу и не буду пробовать: всякое объяснение, какое я подберу, будет хуже вашего диагноза.
— Отчего же не попробовать?
— Оттого, что вы мне не поверите, — сказал Морозов. —
