Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов
— Был. Он разговаривал, спрашивал одно и то же, потом затих. Я думал, уснул.
— Он и уснул. — Гуреев отдал полотенце Вале, глядя на плёнку. — Фрезевое отверстие вы накладывали?
— Видел дважды. Сам нет.
Врать ему сейчас было бы дороже всего. Правду мою он принял, даже не дрогнув лицом.
— Я накладывал. В пятьдесят девятом, в райцентре, и тот человек умер. — Он сказал это так, как говорят про инструмент. — Коловорот у вас есть?
— Есть трепан в наборе. Коробка ржавая, фрезы целые, я их проверял в декабре.
— Кипятите. Клавдия Матвеевна, эфир не давайте, ему хватит новокаина в кожу.
Голову ему обрили насухо, безопасной бритвой, а волосы Нюра сметала ладонью в газету — бережно, будто их ещё вернут.
Разрез мы повели подковой над левым ухом, отвернули лоскут вместе с надкостницей, после чего под распатором открылась кость с той самой трещиной, разгляданной час назад на мокрой плёнке. Гуреев взял трепан в правую и упёр в кость, а левой лёг сверху, чтобы вести без нажима.
Скрип пошёл сухой, короткими заходами, с остановками. Костная мука ложилась вокруг фрезы белым.
— Лоскут держите и не тяните, — сказал он мне. — Мыло у вас щелочное, кожу ест. Четвёртый раз моюсь за ночь.
Он говорил ровно то, что говорят у стола, лишь бы не молчать над мальчишкой.
Кость под фрезой просела разом. Поддев элеватором, Гуреев снял её пластинкой. В отверстие тут же полезло тёмное, плотное, комками — сгустки, набитые под давлением так, что они выходили сами, без пинцета. Кровь тёплая, чёрная, и вслед за ней плоское, синеватое. Мозг под нею дышал слабо, отставая от нашего дыхания. Успели?..
Выпустили мы её всю, промыли тёплым физраствором из шприца, а сосуд на твёрдой оболочке нашли под самым краем окна и прошили.
— Зрачок? — спросил Гуреев.
Клавдия Матвеевна подняла веко и подержала лампу.
— Такой же.
Мы ждали ещё минут двадцать, потому что зрачок иногда садится не сразу, — и всё это время я стоял, положив пальцы парню на сонную, ловя каждую перемену в толчке. Толчок делался всё реже. Дыхание разбилось на волны: сперва часто и мелко, потом длинный провал, потом опять...
В пять часов сорок минут я убрал руку и сказал время вслух, чтобы Валя записала.
Никто в операционной не двинулся с места. Клавдия Матвеевна закрыла флакон эфира крышкой и завернула её до упора, Петрович стянул с себя маску, а Гуреев отошёл к раковине и там встал, упершись в её край обеими руками.
Плакать мне не хотелось, и виноватым я себя тоже не чувствовал, отчего сделалось совестно... За тридцать лет таких у меня набралось столько, что каждого поимённо мне уже не поднять. Понял я про Гошу три часа назад, у саней. Понял и решил, что череп подождёт, потому что живот и бедро ждать не могли, — и решил бы так же сегодня, дай мне хоть вторую лампу, хоть третью пару рук. Легче ли мне от этого?..
— На дороге мы его потеряли, — сказал Гуреев в раковину. — Не здесь. Ему нужен был человек с трепаном через час после удара, а не через семь.
— Знаю.
— Знаете, — повторил он и повернулся ко мне.
— Пойдёмте покурим, Виктор Ильич. Через десять минут, когда вы доделаете тут своё.
Своего оставалось на четверть часа, вот только сделать его я должен был сам.
Гошу мы обмыли с Нюрой вдвоём и лоскут на голове зашили ровным швом, потому что мать будет глядеть именно туда. Я запретил нести его в ледник: класть парня на лёд — не по-людски. Положили в кладовой у окна, накрыли простынёй, и Нюра, уходя, поправила край, хотя поправлять было нечего.
Шалагин ждал в коридоре, стоя, как простоял всю ночь.
Он всё понял по двери и по моим рукам, а выговорить вопрос себя заставил, потому что мастеру полагается спрашивать первым.
— Ерёмин?
— Ерёмин. В пять сорок. Голова, кровь под костью, мы её выпустили поздно.
Мастер сел на скамью, положил шапку на колени и стал разглядывать её изнутри. Молчал он долго, так что мне это стало понятнее любых слов: он вёз восьмерых, а довёз семерых.
— У него мать в Гари одна. Отца в шестьдесят восьмом деревом убило.
— Езжайте за ней сами, — сказал я. — И скажите ей, что он спал. Это правда, а не утешение.
Я сделал обход прежде, чем идти на крыльцо, потому что иначе не смог бы стоять и разговаривать.
Егор Пантелеев спал на спине, а пульс под пальцем шёл у него полный, ровный: вечером за такой я отдал бы многое. Славка глядел в потолок ясными глазами и спрашивал, скоро ли встанет. Мужик под трубкой опять требовал корову. Тракторист храпел на скамейке, обняв ватник.
Семеро... Из восьми.
Радости от этой цифры во мне не было, зато поднялось другое, тяжёлое и спокойное: полгода назад восьмерых с Гари сюда не повезли бы вовсе. Их положили бы в клубе на полу дожидаться дороги, и дожили бы до света четверо, а может, и трое... Кому это скажешь вслух?
Валя догнала меня уже в сенях, с журналом под мышкой.
— Виктор Ильич, я всё записала. Время... и как вы сказали, слово в слово. — Голос у неё сорвался на середине. — А я на него плёнку испортила. Первую. Мутная вышла, я вторую делала, время потеряла...
— Плёнка была читаемая, Валя. Трещину я на ней увидел. — Тут я взял у неё журнал и подписал, не читая. — Иди спать. С восьми на тебе перевязки, и с этим никто, кроме тебя, не справится.
Дверь на крыльцо примёрзла за ночь, так что открывать её пришлось плечом.
На крыльце было светло, чего я никак не ждал. Сколько же я пробыл там, внутри?..
Ночь я оставил внутри, а тут уже стоял серо-розовый рассвет, снег на дворе лежал сизый, прихваченный коркой, и по нему от конюшни к воротам тянулась строчка следов деда Гриши. Мороз прихватил лужу у крыльца. В ней стояло отражение фронтона со стёршейся датой.
Гуреев сидел на верхней ступеньке в своём пальто нараспашку и держал папиросу в кулаке, по-солдатски.
— Держите, — сказал он и протянул пачку. — Беломор. Я знаю, вы не курите.
Я бросил курить в
