Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин
Погода капризничала. После кратковременного вёдра и даже сильных заморозков по ночам опять заладили нудные дожди, лениво поплескивавшие день и ночь. Все небо заволокли низко плывущие иссиня-черные тучи, и не видела Катерина ни восходов солнца, ни его закатов. Приближался светлый праздник Рождества Христова, селяне праздновали его по старинке двадцать пятого декабря.
Почувствовав облегчение и легкость в теле, Катерина в тот день встала рано, сходила в сарай, принесла дров, растопила лежанку, долго сидела у открытой дверки, смотрела на огонь, быстро пожирающий смолистые сосновые полешки, думала.
"Вот так и жизнь моя догорает. Завтра надо протопить грубу, испечь к празднику паляницы и пирожки, помирать-то собирайся, а жито сей…" Усмехнулась, покачала головой.
"Как только ляет снег и установится зима, Борьку Васыль Оксанин заколет, наделаю колбас, два окорока запеку и пошлю сразу две посылки Кастусю. Пусть порадуется…"
И протопив лежанку, легла.
Вечером Катерина встала, зажгла перед киотом лампаду, упала на колени и долго молилась, отвешивая земные поклоны. Прошептала все четыре молитвы святого Макария Великого, молитву ко Пресвятой Богородице, молитву господу нашему Иисусу Христу, молитвы о живых и усопших, о посланных на службу, о страдающих и униженных. И, распрямив спину, и тяжело ойкнув, прочитала пятидесятый псалом и "Отче наш", встала с колен и с тихой радостью в душе легла на теплую лежанку. И послушав свист ветра, уснула, чтобы никогда больше не просыпаться.
Так покидают земную жизнь только праведники и много страдавшие люди. Сердце словно маятник на стенных часах остановилось на полувзлете, не в силах сделать еще один взмах вверх.
Утром соседка Оксана, управляясь по хозяйству, несла кабанчику чугун с толченой картошкой, притрушенной отрубями, шлепая мужними кирзачами по воде, оступилась в луже посредине двора, бухнула чугун на землю, выругалась незло.
– А щоб тоби…
И распрямившись, взглянула на хату Катерины, не видела ли соседка ее, растяпу. Из дымаря не курился дымок.
"Це на титку Катерину не похоже. Досвиту стае, уж не занедужила ли?" – подумала мимоходом, ухватила чугун и понесла в сарай. Управившись по хозяйству, вышла на крыльцо. Дымка не было. "Сходи, наведайся, – подсказал Оксане чей-то голос, – ладно ли с теткой Катериной". Побежала. Дверь была не закрыта. В селе не имеют привычки запирать на ночь двери. Зашла в хату. Огляделась.
– Титко Катерина! – гукнула громко.
Никто не ответил.
Прошла в хату. Катерина лежала на лежанке на спине, левая рука свисала, чуть-чуть не касаясь пола. Стеклянный неживой взгляд, чуть прищурись был устремлен в потолок, на матицу.
– Ой, лышенько! – вскрикнула Оксана и бегом домой.
– Васылю, титка Катерина померли.
И накинув на голову теплую хустку, побежала оповещать жинок своей ланки, в которой работала и Катерина.
Через полчаса хата была полна женщин. Всплакнув и повздыхав, все принялись деловито и привычно собирать Катерину в последний путь, путь дальний и неведомый, а Васыль повел делать домовину и крест. А когда погружалось в черную хмару слепнущее солнце Катерина уже лежала в новом, пахнущем сосновой смолкой гробу, на скрещенных на груди руках теплилась желтым язычком воткнутая между пальцев восковая свечка. Лицо покойной было торжественно-спокойным и по-молодому красивым, таким же чернобровым и смуглявым, каким оно было пятнадцать лет назад, когда она появилась с маленьким внуком в Бересклетовке. Старуха Одарка, откашлившись, начала читать Псалтырь.
Хоронили Катерину накануне светлого праздника. Нарядный и веселый в летнюю пору погост на солнечном взлобочке, окруженный царственными раинами и древними кленами в эту ненастную предзимнюю погоду был хмурым и неприветливым. Деревья стояли нахохленными и черными, с мокрых веток капали словно слезы крупные мутные капли. Черными были и набухшие влагой кресты. Перелетали с ветки на ветку с громким стрекотом взъерошенные галки и вороны.
Плакать по Катерине было некому. Траурная процессия молча и угнетенно добрела по лужам до погоста, гроб донесли на руках, молча опустили в яму, торопливо и как-то виновато закидали мокрой землей и понуро побрели в хату Оксаны на поминки. Помянули покойницу чем Бог послал и добрым словом
– Гарна була жинка, никому не зробила зла.
– А никому.
– А работяща була, усэ у руках горило.
– Уси там будэмо, алэ не разом.
– А вже ж, уси…
– Царство ей небесное.
– Хай земля, хочь и не ридна, а будэ ий пухом.
– А чого ж вона ий не ридна, хиба вона не украинка? Вона ж, балакали, з Полтавы.
– Рокив, мабуть, двадцать прожила у нас?
– Дэ ж двадцать. Меньше. Рокив пятнадцять.
– А здаеться, майже усэ життя з нами жила.
– Так, так, майже ридна була…
Повздыхали, посудачили и разошлись. Борьку угнали в колхозный свинарник, курочек Оксана забрала себе.
– По сусидски. Кто ж приглядит несчастну птицу?
На двери хаты повесили большой амбарный замок, окна забили крест-накрест тесинами горбыля. От Кастуся письма еще не было, ему сообщили позднее. Описали похороны и пожелали счастливой службы.
А в ночь под Рождество выпал полуметровый снег, разгулялась веселая метелица. Село запуркало, занесло, появились от хаты к хате глубокие тропинки и только к хате Катерины, побеленной и подкрашенной к празднику, не было ни стежки, ни следочка.
Глава XII
Холодным и ветреным днем седьмого марта шестьдесят четвертого года Марина Николаевна Калиновская с небольшим узелком в руке вышла из ворот центральной зоны Эльген. В горле все еще стоял комок непролившихся слез от горького прощания с Александром Леопольдовичем, врачами, сестрами, нянечками и больными больницы, в которой было прожито в неволе столько лет – большая половина всей ее жизни.
"Да хранит вас, сударыня, господь, да подлет вам мир в душе, счастье и благоденствие, – говорил на прощание профессор, морща нос, с трудом удерживая слезы, – а мне уже не суждено глотнуть глоток воздуха свободы, я уже тут, в неволе, распрощаюсь с миром сим, миром несправедливым и злым. А вы, сударыня, еще молоды, вы еще поживете и сделаете людям немало добра. Помните мои советы: никогда не пожелайте другому того, чего не желаете себе, никогда не ставьте себя выше и лучше другого, а всегда ставьте ниже, всегда старайтесь сделать другому то, что
