Имя Твоё - Ася Богданович
Она не отстранилась сразу. Секунду, другую её ладонь оставалась на моей груди. Потом она подняла на меня взгляд — глубокий, бездонный, — и мягко высвободила свою руку. Её пальцы выскользнули из моих, оставив лишь призрачное ощущение.
Случившееся потрясло меня. Не её слова — а то, как всё во мне вдруг перевернулось. Я сидел, глядя на её склонённую голову, на тёмные волосы, и вдруг подумал: как хорошо, что всё шло своим чередом. Что я не потребовал от неё постели. Не приказал, не напомнил, кто здесь главный. Сейчас, в этой тишине, я остро, почти мучительно понял: это прикосновение было дороже всего. Потому что оно было настоящим. Настоящим, чёрт возьми!
Когда Ирина собралась уходить, я решил проводить её взглядом до самого барака. Она вышла следом за мной и на секунду замерла, поправляя воротник телогрейки. Ночной воздух насквозь пропитала сырость, ветер приносил с собой запах мокрой земли и последней листвы. Крупные редкие капли стучали по крышам бараков, застилая грязный лагерный двор мерцающим влажным покровом.
В лужах заиграли отражения немногочисленных огней, превращая унылый пейзаж в странную, зыбкую картину. Дождь смывал пыль с колючей проволоки, и та мгновениями сверкала, словно украшенная бриллиантами. В этом неестественном для лагеря умиротворении было что-то тревожное — как будто сама природа пыталась смыть грехи этого места.
Я вышел на порог и закурил, бросая взгляд в сторону женского барака. Вдалеке слышались отрывистые фразы на немецком — это переговаривались часовые на вышках, чьи силуэты чернели на фоне блеска дождя.
Ирина уже сделала несколько шагов вниз по лестнице, когда я почти в упор увидел Эмму Гаудер. Она стояла внизу, у моего крыльца, одна!
— Добрый вечер, Герхард, — произнесла она, и её взгляд с неприкрытым любопытством скользнул по фигуре Ирины, застывшей на ступеньках.
— Добрый вечер, Эмма. Вы прогуливаетесь одна? Уже поздно, да и дождь идёт, — я сделал шаг вперёд, стараясь отвлечь её внимание. — Позвольте проводить вас.
— Ах, Герхард, — она небрежно махнула рукой в изящной перчатке, — ну какая же это плохая погода! Дождь просто восхитителен. Я обожаю осенние ливни — хотя в Берлине это и не редкость, но здесь, — её жест очертил пространство вокруг, — всё по-особенному.
Её пальцы легкомысленно провернули воображаемый зонтик — жест рассеянный и почти кокетливый, — после чего взгляд вновь скользнул к Ирине и с неприятным пристрастием задержался сначала на её одежде. Ирина нервно оглянулась, и две женщины встретились глазами. На лице Эммы расцвела злорадная улыбка, но едва она впилась взглядом в лицо девушки, как вдруг замерла: видимо, до неё с запоздалой, но оттого ещё более острой ясностью дошло, что эта женщина выглядела слишком привлекательно, слишком неординарно для убожества лагерной жизни. Улыбка сползла с её лица, как маска. Ирина бросила быстрый взгляд на меня — сглотнула, посмотрела прямо в глаза, но тут же отвела их и, не оборачиваясь, направилась к бараку. Эмма проводила её взглядом, затем снова повернулась ко мне и заговорила — театрально, с нарочитой плавностью:
– Но у вас... посетительница? Я не помешала?
— Что вы, — я усмехнулся, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Заключённая приходила убраться. У меня странное пристрастие к чистоте, почти каждый день заставляю приводить свою комнату в порядок.
— О, как мне это знакомо! — Эмма приложила руку к груди с театральным жестом. Думаю, у немцев это в крови.
Я понимал, что по всем правилам приличия должен был пригласить её войти, но мысль о том, что она всё поймёт, как только войдёт, заставляла меня внутренне содрогнуться. Решил играть ва-банк.
— Эмма, заходите, выпьем кофе.
Сердце бешено колотилось в груди.
— Что вы, Герхард! — она фривольно рассмеялась. — Разве я могу позволить себе зайти к офицеру в одиночестве в столь поздний час?
Я тоже засмеялся, ловя себя на мысли: неужели она флиртовала со мной?
— Хорошо, — кивнул я. — Тогда, может, сигарету?
— О, с удовольствием!
Я спустился по ступеням и протянул ей пачку. Она изящно достала сигарету, и я прикрыл ладонями пламя зажигалки.
— Позвольте тогда сопроводить вас на прогулке? — предложил я, убедившись, что Ирина наконец-то скрылась в темноте.
Она проследила за моим взглядом, и на её губах заиграла тонкая улыбка.
Всю дорогу она без умолку болтала о том, как ей бывало скучно в лагере, как она мечтала поскорее вернуться в Берлин, в «достойное общество», и предположила, что я, должно быть, тосковал о том же. Я ответил что-то уклончивое о том, что служба не позволит вернуться в ближайшее время.
Весь наш разговор был пронизан фальшью, и мы оба это отлично понимали. Она всё прочла — прочла в моём взгляде, в напряжённой спине. Теперь оставалось лишь ждать, во что это выльется.
Эмма обязательно донесёт Гаудеру, что у меня вечером была заключённая. В этом я не сомневался ни секунды. Или, что куда страшнее, ей в голову могла прийти какая-нибудь её собственная, чокнутая идея. Эта женщина была непредсказуема, а значит, опасна вдвойне.
***
Утро встретило меня промозглой, липкой сыростью. Небо висело низкое и безучастное ко всему происходящему на земле. Воздух был тяжёлым, пропитанным влагой и сладковато-горьким душком тления — лагерь не успевал в последнее время справляться с таким количеством тел.
В этот день прибыл большой этап. Гинке, и без того дышавший на ладан, захлебнулся неразберихой. Около двухсот новых узников, измождённых, с пустыми глазами, в лохмотьях, которые когда-то были одеждой, заполонили плац. Они походили на стаю животных, сбившихся в кучу. Охранники в своих шинелях, намокших от влажного воздуха, чертыхались, их лица были искажены раздражением и досадой. Где разместить эту ораву, если бараки и так ломились от людей?
Вновь прибывшие, обессиленные долгой дорогой в забитых вагонах, хриплыми голосами просили еды и воды. Их пальцы, похожие на скрюченные ветки, судорожно сжимались в пустоту. Некоторые, не в силах больше стоять, падали на грязный, утоптанный плац и начинали беззвучно или громко кричать — кричать от отчаяния, боли, безумия. Но их быстро «утихомиривали» свои же.
Этап пришёл с особым распоряжением командования — людей запрещалось расстреливать без причины. Шёл слух, что всех ожидала передача в другой лагерь. Но куда? Когда? Эта неопределённость действовала всем на нервы.
Маузер, его тучная фигура в мундире, расхаживал среди этой живой, стонущей массы, которая походила на
