Короткими шагами - Яната Таян

него дергается уголок рта — будто ему самому неловко от этой слишком гладкой речи.

Украдкой наблюдаю за Полиной. Она поверила. Потому что фонд — это понятно и привычно. Фонд — это обезличено.

Когда врач уходит, она долго сидит неподвижно. А потом поворачивается ко мне. Ее взгляд теперь мягче, лед подтаял.

— Представляете, Валентина… Помогли.

Я улыбаюсь. Разжимаю ладони — ногти оставили красные полумесяцы. В груди так тепло, что кажется, сейчас выдохну паром.

— Я очень за тебя рада, Полина.

Наконец расслабляюсь.

Операция! У меня же сегодня операция.

Странно, но я почти не волнуюсь. Исчерпала на сегодня лимит по волнению.

Я так рада, что идея с фондом сработала!

Когда Полина восстановится после операции, я сделаю так, чтобы с «Городом дорог» ей было по пути еще очень долго.

34. Непонятное будущее

Полина

— Кира-а-а, привет! — сдерживаюсь, чтобы не кричать на весь коридор. — У меня новости. Хорошие.

— Ну-ка, рассказывай, а то я уже соскучилась по хорошим новостям, — голос Киры звучит бодро, но где-то в глубине я чувствую ее усталость. Она все еще за границей. Надеюсь, скоро вернется. Не спрашиваю, когда. Боюсь, что скажет «через месяц».

— Власов сказал, что ту дорогущую операцию мне спонсирует какой-то фонд… «Дорогой город» или «Город дорогой» — не помню, как точно называется. Саму операцию и все необходимое. Представляешь?

Пауза слишком длинная для Киры.

— Ого… Это же здорово, Поля! Отличные новости! Да?

Я немного настораживаюсь.

Кира обычно радуется за меня искренне и громко. Сейчас тишина.

— Думаешь, здесь что-то не так? — выдавливаю я.

— Нет, что ты! Просто… фонды, они такие непредсказуемые. Главное, что тебе повезло и они помогут. Я рада. Честно, — голос сбивается, а Кира та еще тараторка.

Она делает вид, что рада. Ну то есть рада, конечно, но и что-то еще. Не могу понять, что именно. Может, она не верит в чудеса, а я уже почти поверила.

Да я сама удивляюсь этому фонду. Деньги огромные, но мне сейчас все равно.

Или не все равно?

Уже не знаю, хочу ли эту операцию. Сейчас я хожу, пусть хромаю и медленно, но хожу. А если врачи что-то сделают не так? Если станет хуже? Или вообще останусь без ноги? Всякое же может случиться. Тогда я буду обузой. Ян исчезнет, а Кире придется возиться с инвалидом. Я не хочу, чтобы Кира меня ненавидела.

Нет, этого не может быть, все пройдет по плану. Власов говорил, что вероятность осложнений минимальная. Но кто-то же попадает в эту вероятность. Вдруг это я?

Может, лучше отказаться? Сказать фонду «спасибо, не надо». Жить, как жила. Хромать, но ходить.

Змея сомнений опять залезла мне в голову со своим негативом.

Прочь!

Фонд одобрил — это добрый знак.

А у меня просто страх размером с эту больницу. Наверное, так выглядит настоящая трусость.

Я боюсь не боли, а пустоты, которая будет, если меня не станет. Потому что никто не заметит, что я пропала, кроме Киры. А Кира далеко. Ян найдет другую. Рыжую, красивую, с целыми, длинными ногами. И все забудут. А я останусь где-то в статистике неудачных операций, той мизерной вероятностью.

Не хочу быть неудачей. Хочу жить.

Не буду больше ни о чем думать.

Врачи сказали, что операция Валентины прошла «блестяще».

Ее быстро привозят из операционной. Выглядит уставшей, но на лице легкая улыбка.

Николай вылетает из-за спины санитарок, как пробка из бутылки. Хватает ее за руку, гладит по голове, суетится, мешает персоналу переложить ее на кровать. Санитарки зыркают, но молчат. Он заплатил за люкс-палату, чтобы Валентина была в тишине, а сам носится как ураган. Мешает всем, лезет с расспросами, перебивает врачей. Будто она у него не простую операцию на колене перенесла, а сложнейшую полостную.

Я смотрю на них и чувствую… не зависть. Нет. Злость. Этот тревожный мужчина не дает никому покоя из-за пустяка. А меня никто не встретит вот так из операционной. И если у меня начнутся осложнения, некому будет скандалить с медперсоналом. Я просто сдохну где-нибудь в коридоре, и санитарка накроет меня простыней, чтобы не мешала проходу.

— Не уходи, — шепчет, когда я собираюсь выйти и оставить ее с мужем наедине. — Пожалуйста, побудь рядом.

Она смотрит на меня мутными глазами. Эта просьба настоящая, человеческая.

Я замираю у двери. Николай тут же оборачивается, и я вижу на его лице недоумение. Я тоже не понимаю зачем я ей, но остаюсь.

Пытаюсь не думать о ноге, но это невозможно, когда в палате круговорот медперсонала. Кто-то приходит, кто-то уходит. Капельницы, уколы. Термины медицинские непонятные.

Медсестра, молодая, с вечно раздраженным лицом, наматывает жгут на руку Валентины, чтобы взять кровь. Валентина морщится. Николай подлетает к медсестре с вопросом, зачем еще раз, только что же брали. Медсестра раздраженно вздыхает. Я отворачиваюсь. Начинаю считать про себя до ста, чтобы не слышать этого. Не мое дело. Не моя забота.

Но внутри все равно ноет, тупо, обиженно. Как будто забыли про меня. Как будто я опять та девочка, которую не забрали на выходные из интерната, потому что все приемные семьи уже выбрали здоровых детей помладше и поровнее.

К вечеру в палате можно открывать цветочный магазин. Розы, пионы, тюльпаны лезут отовсюду. Главврач притащил огромную корзину с какими-то тропическими орхидеями. Они пахнут приторно-сладко. Тошнит от цветочного многообразия.

Санитарки злятся. Букетами заставлен весь пол, который сам себя не помоет.

Я сую нос в букет из белых роз. Ничего особенного. Обычный цветочный запах, но если мне кто-нибудь принесет букет, то пусть это будут белые розы. Сразу же себя одергиваю. Дурацкое занятие выбирать себе цветы, когда еще не известно, встану ли я потом. И вообще кто мне принесет? Кира в другой стране. Ян даже не знает, какие я люблю (я и сама не знаю). Вот и нечего придумывать.

Где сейчас Ян? Мне мало его голоса. Хочу, чтобы тоже был рядом, как этот невозможный Николай. Хочу, чтобы скандалил с медсестрами, требовал, чтобы мне положили подушку помягче, и спорил с Власовым, что операцию надо сделать завтра, а не послезавтра. Но Ян слишком спокойный для этого. Он верит в лучшее. А Николай — сумасшедший, он готов разнести больницу ради жены. И это неправильно, и бесит, но где-то глубоко я понимаю, что завидую именно этой безумной любви, которая требует свое.

Беру в руки телефон и долго смотрю на темный экран.

Яну я звоню редко. Не хочу навязываться. Но сейчас никакие доводы не