Капитан Фантом. Том 2 - Поль Анри Феваль

аналогичные меры предосторожности были также приняты у входа в подземелье, занятого цыганами, но заметить цыганских часовых не было никакой возможности. Если бы кто-то по случайности забрел в эти места, то даже после долгого и внимательного наблюдения не обнаружил бы ничего, кроме руин.

Цыгане по своему обычаю в это время спали. Для них было привычно превращать ночь в день и день в ночь.

Зато в убежище драгун проснувшиеся солдаты беседовали у едва теплившегося костра. Они уже успели в очередной раз позаимствовать у цыган еду, и теперь терпеливо ждали, когда будет готов обильный завтрак.

Правила приличия требовали, чтобы солдаты спокойно и терпеливо ожидали, когда их позовут за стол. Тем не менее уже был пущен по кругу бурдюк, который довольно сильно сдулся к тому моменту, когда попал в руки Никчемного.

Несостоявшемуся капралу нечасто удавалось вкусить от благ земных. Поэтому он надолго припал к бурдюку, на что тут же обратили внимание сослуживцы.

– Эй, солдатик, – с заметным превосходством в голосе окликнул его Тулузец. – Надо делать только один глоток, как того требуют хорошие манеры.

– Развесь уши, желторотик, когда старшие учат тебя уму-разуму, – потребовал Новый Мост. – Когда в обществе пьют из одного сосуда, навроде нормандских и бретонских баклажек или немецких, швейцарских, эльзасских и брабантских кружек, не надо хлебать полной глоткой, словно из собственного стакана. Пей аккуратно и помни о товарищах.

Несостоявшийся капрал, успевший сделать только полглотка, покраснел до корней волос и передал бурдюк соседу.

– Неплохо вы здесь устроились, – сказал Милый Августин сидевшему рядом с ним драгуну Лафлеру. – Выпивка первый сорт, а еда такая, какую не во всякой харчевне можно найти… Только любви не хватает, товарищ…

– Точно, – поддакнул Новый Мост. – Правда, когда есть любовь, тогда не успеваешь на вечернюю поверку.

Тулузец с помощью пальца и губ изобразил звук открываемой бутылки, а затем бульканье опорожняемой бутылки. Всем капралам известна эта шутка, от которой на душе становится веселее. При слове любовь Никчемный обычно тяжко вздыхал. В родном городе он оставил в надежных руках свое сердце и накопленные двадцать восемь франков.

Драгуны не уступают пехотинцам в любезности и хороших манерах. Поэтому Сарлюк очень мелодично пощелкал суставами пальцев, а Лафлер так похоже изобразил пение петуха, что Милый Августин не удержался и великолепно изобразил кудахтанье курицы.

У обоих эти таланты были от природы, и для их совершенствования им потребовалось всего лишь несколько лет. Впрочем, многие умеют пищать лучше новорожденного дитяти, а также квакать лучше лягушек и каркать не хуже ворон. Рассказывают, что во время Крымской войны англичане охотно поили одного французского зуава, который умел: 1. Изображать стук молота по наковальне; 2. Издавать звук ключа, который поворачивают в замке; 3. Скрипеть, как дверь на ржавых петлях. Зуав пытался обучить этому искусству англичан, но англичане были необучаемы.

Малыш Эсташ изобразил пение дрозда, после чего заявил:

– Желаю тебе, старина, найти свою любовь. Местные дамочки охотно едят с руки, а еще они, как бешеные пляшут фанданго. Точно вам говорю, ведь я, уточки мои, объездил все города и городишки этой страны… Между прочим, слово «уточки» необидное… Да и зачем мне обижать пехотинцев, ведь я их уважаю.

– В добрый час! – разглаживая усы, отозвался Милый Августин. – К вам тут прилетела стая уточек, которые никого не боятся. Мы хоть и пешие, но каждый стоит одного, а то и двух драгун, гусар или улан… Впрочем, я не хотел обидеть кавалерию, которую страсть как уважаю.

От его слов повеяло холодком. Тулузец произнес: «Вот так вот!», и нахально подбоченился. Если бы в подземелье имелись стол и стаканы, то нетерпеливый Малыш Эсташ наверняка сломал бы первое, что подвернулось ему под руку, но ничего такого не было, и Новый Мост на правах парижанина тут же занял позицию, прямо противоположную той, которую занимал его друг Тулузец.

– Что такое? Что такое? – воскликнул он. – Я свидетель, что пехотинец первым начал задираться. Зато драгун говорил очень вежливо, а ты, Милый Августин, похоже, уже забыл, как только что лакал его вино! Я требую мира и покоя! Кавалеристы бравые ребята, как и пехотинцы. Что касается любви, то мне, как любителю веселых развлечений, от нее ни холодно, ни жарко.

Большинство присутствующих сочли слова Нового Моста достойными и примиряющими и полностью их одобрили.

– Я не хотел вас обидеть, капрал, – пробурчал Милый Августин. – Может, что-то я сказал не так, но не будем лезть в бутылку… Если драгун готов пожать руку товарищу по оружию…

Малыш Эсташ ничего не имел против. Все крикнули браво и опять пустили бурдюк по кругу.

– Я ничего не имею против испанок, – тоном знатока заявил Сарлюк, – но главные красотки здесь цыганки или, как они выражаются, гитаны. У каждого свой вкус.

– Ух, эти цыганки! – воскликнул Лафлер.

А Малыш Эсташ облизнул губы и повторил:

– Ух, эти цыганки… черт бы их побрал!

Все мгновенно умолкли. Каждый испытал легкое нервное потрясение. Что ни говори, а обходительность сидит в крови французских солдат.

Воцарилась тишина, и был слышен лишь могучий храп пехотинцев, которые еще не побороли усталость, вызванную недавним форсированным маршем. Громче всех храпел сержант Морен. Его орлиный нос выдавал более затейливые рулады, чем волынка шотландских гренадеров. Рядом с ним бесшумно спал бедный маленький Жибоз. Он свернулся калачиком, и его тело совсем утратило человеческую форму.

Ближе к неосвещенному углу рядом с благословенным камнем, загораживавшим проход в кладовую детей фараона, лежали рядком все четыре шотландца. Лежали они совершенно неподвижно, но, если присмотреться, то можно было заметить, что глаза лежавшего с краю капрала Гранта были полуоткрыты. Он прислушивался и все внимательно разглядывал.

Лежавший рядом с ним солдат Макферсон шевельнулся, потянулся, открыл глаза и в тот момент, когда французы возобновили разговор, спросил:

– Какого черта? Что это за кошмар?

На его рот тяжело легла рука Гранта.

– Тсс! – прошипел он. – Делай, как я: смотри и слушай.

Первым прервал