Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

у Дианы.

КАК ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ???

Вероника Игоревна без сумки, без ключей.

Диана спала, и Вероника Игоревна звонила дочери, чтобы та открыла. А Диана отключила телефон.

А за Вероникой Игоревной шёл её преследователь.

Шёл годами.

Из города в город.

Убил мать, сестру и брата.

Убил мужа.

Настиг в «Трубах»? Зачем ещё Веронике Игоревне бежать оттуда?

Туман рассеивается, открывает взору округу: ржавеет остановка, темнеет ельник, за которым прячется дом Фролковых. Я ускоряю шаг.

В проталине туч мелькает солнце, тусклое, печальное, усталое. Ему будто не хватает сил сорвать с себя коросту облаков, и они наползают снова, и жёлтый шар мутнеет, стекленеет как глаз мертвеца.

Я подхожу к остановке и бухаюсь на обледенелую скамейку, облагороженную мужскими причиндалами, нечитаемыми граффити и названиями групп.

В ногах рождается лёгкое, пружинистое ощущение, будто у кузнечика, но остальное тело гудит колоколом. Я бездумно смотрю в трещину асфальта, пока она негативом не отпечатывается на сетчатке.

Как же.

Я.

Устал.

Языческие тени на дне трещины ветвятся, растут, горбятся — и в этом размеренном безмолвии нарастает низкий звук, от которого моя сущность дробится на части. Она подвергается радиоактивному распаду, разваливается кубиками Lego, и всей этой массой разрозненных деталей я…

— У-У-У-У-У…

… просыпаюсь.

Заунывно воет неведомое животное, и я не сразу соображаю, что гудит туманный ревун с моря. Его звук неприятно вибрирует в затылке и разбрасывает остатки дрёмы. Сквозь пелену в глазах мелькает белый, как невеста, мир.

Поначалу эта сказочная чистота видится продолжением сна, но в горле саднит, болит, першит, и меня скручивает от приступа кашля. Кажется, холод проник в каждую молекулу тела. Он замедлил кровь в сосудах, сковал льдом межклеточную жидкость — как в промерзающей зимой реке.

Я заснул.

Сел и заснул.

От усталости.

А с неба падает снег. Валит тяжёлыми хлопьями, и всё вокруг белым-бело.

Через силу я поднимаю голову. На жёлтой табличке с расписанием чернеет надпись «А 228». Рядом на столбе шуршит объявление Дианы — «ВНИМАНИЕ, ПРОПАЛА МАМА!», с которого смотрит Вероника Игоревна. На груди её застыло бисерное сердечко, обескровленное монохромным принтером из красного в серый; в волосах царит беспорядок, в глазах — мёртвая чернота.

Я перевожу взгляд на низ Приморского шоссе. Там оно переходит в Проспект 9 мая, там же в Приморку втыкается Меловой тракт. Если я прав, Вероника Игоревна дошла от вокзала по Проспекту 9 мая, свернула на Меловой тракт и поднялась к дому. А дальше?..

Что-то перекрывает свет, и я оглядываюсь на автобус-буханку. Он негромко шуршит по заснеженному асфальту, подъезжает к остановке и распахивает двери.

На табличке номера чернеют цифры «228». С водительского места на меня смотрит толстый-толстый мужчина лет сорока, с аккуратной бородкой и волосами, собранными в хвост.

— Ну и что сидим? — громко спрашивает он.

Я с трудом поднимаюсь, срываю объявление с Вероникой Игоревной и на негнущихся ногах подхожу к передним дверям.

— Н-не видели её? Конец марта. 29-го.

Мужчина хмурится, вглядывается в снимок. Качает головой.

— Точно не видели? Это очень важно.

— Такую не забудешь.

Такую пугающую? Такую красивую?

Я не решаюсь уточнить и спрашиваю, через сколько следующий 228-й (40 минут), сколько водителей на маршруте (трое). Выхожу из автобуса.

За спиной лязгает, громыхает. Звук мотора постепенно удаляется и пропадает в завываниях ветра, в гуле туманного ревуна.

Я прохожу пару шагов по твёрдой, мёрзлой земле к лесу. Метрах в шести, будто авангард, выстроились редкие берёзы, а дальше идёт ельник — тёмной, угрюмой стеной. Древней. Первобытной.

Ещё недавно здесь, возможно, шла Вероника Игоревна, и что-то двигалось за ней след в след.

И ключей у неё не было.

Меня передёргивает.

Я шмыгаю забитым носом и шагаю туда-сюда в ожидании следующего автобуса, в тщетных попытках согреться. Тело ломит, в горле горит, пульсирует.

Ну хорошо, допустим, мама Дианы 29-го марта пришла к своему дому.

Когда в тот день пришёл к нему я, в прихожей было темно, дверь стояла открытая.

Ключи Вероника Игоревна забыла в гимназии.

Без Дианы она не попала бы домой.

Зато без Дианы собиралась бежать.

Я замираю перед этим поворотом мышления, словно там, за воображаемым углом, притаилось нечто пугающее.

С моря приносит звук ревуна:

— УУ-У-У-У…

Я достаю из кармана связку и вытаскиваю синий ключ.

Вот какая штука: Диана сначала бьёт, а потом решает, зачем. Сначала делает, а потом думает.

Наставила фингал Валентину.

Едва не проломила мне голову.

Забила отца Николая до реанимации.

Постоянно дралась с мамой.

Под сердцем тяжелеет и чернеет, меня пробирает волнами озноба.

Почему в прихожей было темно?

Почему дверь стояла открытая?

Можно предположить, что Диана не закрыла её и, вопреки привычке, выключила свет.

Можно предположить, что перегорела лампочка.

Я до онемения в пальцах стискиваю ключ.

Диана лгала себе, что отец Николай хотел вернуть Веронику Игоревну в общину. Лгала так долго, что уже сама поверила в это.

Как бы Диана отреагировала, если бы мама заявилась домой за деньгами на автобус?

Да, у Вероники Игоревны было оправдание, чтобы уехать: её преследовали, у неё не осталось средств, она не любила Диану. Кто бы не свалил от такой дочки? А Вероника Игоревна, судя по числу поддельных документов и личностей, бежала от всего, что идёт не по плану: от людей, от тревог, от проблем.

Как бы отреагировала Диана, которая сначала бьёт, а потом думает? Чего-чего, а денег бы Вероника Игоревна не получила.

Куда ей идти?

Что делать?

В попытках найти ответ я нарезаю круги возле остановки. Грудь горит от натужного кашля, в носу свербит, и дышится тяжело-тяжело, будто под водой.

Автобус появляется минут через двадцать, с диким опозданием, с вонью и тарахтением из моторного отсека.

Новый водитель… чудится в нем некое пижонство и одновременно неряшливость — будто он следит за собой по привычке, но уже устал следить.

Не моргая, он смотрит на Веронику Игоревну, когда я показываю объявление.

— Числа не помню, — наконец, говорит мужчина. — Просилась «зайцем». Голова ещё была разбитая.

Дурнота и усталость мигом сходят с меня.

— Так она с вами уехала?

— Это общественный транспорт. Не милостыня.

— Вы её не пустили?

Надежда обваливается, будто старый мост, и я с неожиданной для себя злостью добавляю:

— Блин, а если от этого зависит жизнь?

— Чего-чего? Учить меня — не надо. Договорились? — Водитель недобро оскаливается. — Да что я с тобой вообще?! Или плати, или иди себе!

Я в досаде, в пламени стыда спускаюсь с подножки на асфальт.

— Другие водители могли её взять так? Без