Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов
— Мухлади! Виктор Алексеевич Мухлади. Знаете такого? Он меня знает. Позвоните, скажите — тот парень, Ар… Ар… Артём. Подругу искал.
— Больше никуда не позвонить? — холодно спрашивает полицейский справа, с родимым пятном вокруг глаза, но средний мент усмехается и достаёт телефон.
С полминуты он набирает номер, что-то говорит.
— Борзый такой, как на митинге. Класс десятый или одиннадцатый. Артём, вроде?..
Полицейский смотрит на меня, и я соображаю покивать:
— Д-да, Артём.
Больше я ничего не понимаю. Разум ещё принимает звуки, но разрозненно, неправильной азбукой Морзе, которая не складывается в слова. Моя рука до боли стиснула мелочь в кармане, и только громадное усилие воли удерживает от того, чтобы не швырнуть её в ментов и не побежать.
— Да я почём знаю? — громко спрашивает толстый полицейский в телефон. — Могу его дать.
Не успеваю я сказать и «мама», как сотовый утыкается в мою руку, а ухо разрывает рёв Мухлади:
— Пацан, еб тыть!.. Тебя в понедельник родили? Совсем края потерял?
— Сорян… нет, я… Здрасте!
— Мне, блядь, заняться больше нечем, чем личность твою удостоверять? Времени у меня до хера и больше?
— Документы забыл. Огромный сорян! — лепечу я.
Мухлади ругается конструкцией, где самое приличное слово звучит как «высраться». Так я и стою в глупой, стыдной немоте, пока он не спрашивает, смягчившись:
— Нашёл свою девку?
— Ч-че?
— Ну бляха-муха, ну Артём! Девку ты не искал? Рыжую. С долгами и родинками, ну?
— А… А-а! Типа того. А вы?
— Что я?
— Ну, с той девушкой. Которую мне показывали.
— Пацан, ты мне, блядь, в друзья заделался? Давай ещё детей моих обсудим? Бабу мою?..
Меня бросает в краску, и я с трудом выдавливаю жалкое «сорян».
— «Девушка»! — сердито повторяет он. — Там уже лет двадцать, как не «девушка»! Дай Стулова!
«Двадцать?» — хочу спросить я попкой-дураком, но дрожащей, потной рукой уже передаю телефон среднему полицейскому. Тот коротко говорит с Мухлади, затем кивает мне, мол, вали.
В животе что-то приотпускает, расслабляется, я деревянно кланяюсь троице и поднимаюсь в рельсовый автобус.
В салоне оцепенел тёплый, удушливый полумрак. Моя рука упирается в серую стену и даёт телу рухнуть на ближайшую пластиковую седушку. Я втыкаюсь взглядом в грязный пол.
Уфф.
Уф-ф-ф…
Ещё несколько минут вытягиваются в напряжённой тишине. Внутри меня заевшей пластинкой повторяется разговор с полицейскими и последняя, странная фраза Мухлади. Что-то режет в ней слух.
Из дальнего конца автобуса доносятся голоса: девушка заливисто смеётся, с шипением открывают газировку. Возникает ощущение нереальности происходящего. Будто я сплю или всё это случилось не со мной.
Полицейский с родимым пятном заглядывает в салон, вертит головой и тут же сбегает вниз.
Господи.
Господи!
Лязгают двери. Хрупкое дребезжание проносится под ногами и затихает впереди. Я судорожно вдыхаю воздух полной грудью.
Рельсовый автобус дёргается, громыхает, и меня отклоняет на спинку. Нарастает перестук колёс, и платформа медленно уплывает за край окна — так медленно, что я успеваю во всех деталях рассмотреть Валентина, который поднимается из подземного перехода со своей канистрой. Как же он пострашнел за эти дни!.. Потом мой взгляд перебегает на табличку с номером пути.
4-Й ПУТЬ
Я отмечаю это походя, галочкой на задворках разума, пока автобус набирает ход по рельсам. Когда цифра пропадает из вида, возникает неприятное ощущение, будто я что-то упустил.
Мимо несутся серые и кирпично-красные пакгаузы, черные деревья. Мелькает ржаво-белая часовня. Меня охватывает необъяснимая тревога.
Если на секундочку вернуться к разговору о вероятностях: сколько шансов, что Вероника Игоревна уехала с пути под номером четыре?
Сон пятнадцатый. Открытая дверь
Северо-Стрелецкий перегон из самых длинных в мире: ты едешь, и едешь, и едешь, и уже забываешь, что бывает другой, светлый мир, а не одна грубосколоченная лесная темнота за окнами.
Меня пугает, что она никогда не кончится; рельсовый автобус то ускоряется, то замедляет ход. Качается занавеска, и скрежещут колёса, и лязгают колёса, и укачивают в муторное забытьё, которое иногда разбавляет тревожное сияние семафора: красный пульсирующий глаз во мраке, что всегда недостижим, всегда далеко-далеко впереди.
Как Вероника Игоревна.
Я достаю из-под сетки переднего сиденья мятый журнал, который оставили пассажиры, и листаю. Статья о самом высоком деревянном здании Архангельска и по совместительству мира. Интервью с патриархом Кириллом. Легенды о привидениях Архангельска.
Тревога не утихает: и вроде бы всё решил, и вроде бы еду правильно, а сердце не на месте.
Статья о новинках музыки. Статья о кино.
Кажется, что я ошибся. Что делаю непоправимое, что просто бегу — зная: Вероника Игоревна в Первоуральск не уехала.
Я не выдерживаю и привстаю, чтобы найти контролёра. Он стоит у дверей — под тусклым светом жёлтой лампы — печально смотрит в темноту за окном и пьёт воду из полупрозрачной бутылочки. Голубой пластик мягко пощёлкивает, похрустывает, деформируется.
Я сглатываю, подхожу и хриплым голосом спрашиваю:
— Скажите, по другому пути из города ходят поезда? Не по четвёртому.
Мужчина моргает, будто просыпается от стоячей дрёмы. Его ярко-голубые глаза пристально меня изучают, и я успеваю удивиться сходству их оттенка с цветом бутылочки.
— Ну как… — Контролёр вытирает мокрый рот тыльной стороной ладони и прочищает горло. — Железные дороги для чего? Чтобы по ним ездили. По всем.
Из окна ударяет свет — не то фонаря, не то параллельного поезда и жёлтыми искрами зажигает бутылочку, каплю воды на ткани формы.
— Спасибо, очень паучительно. ОБЫЧНЫЙ человек может уехать по другому пути? Не замороженный палтус, не дизель, не радиоактивные отходы из Франции-хренации, а ОБЫЧНЫЙ человек?
Контролёр хмыкает и вытирает каплю на форме.
— По нечётным числам составы из города прибывают на четвёртый путь к высокой платформе. По чётным, м-м-м, иногда на первый к высокой… чаще на третий, там по чётным числам от высокой платформы грузовые и спец… не важно. Второй путь на ремонте.
Я мучительно соображаю, нечётное 29 марта или нет, и что значит «высокая» платформа, что вообще мне сейчас сказали.
— С электричками так же?
Мужчина неопределённо кивает и смотрит на бутылочку воды. Пластик жалобно хрустит в его пальцах.
— И в марте так же было? — настаиваю я.
Контролёр пожимает плечами.
— Второй с осени на перекладке. — Он медлит и вдруг спрашивает тихо: — Это ты с подружкой священника убил?
Внутри у меня всё
