Сквозь стужу - Алекс Войтенко
Теперь, когда за спиной не было ни лагерных вышек, ни окриков надзирателей, я начал замечать красоту этого сурового края. Величественные кедры, укрытые тяжелыми снежными шапками, казались древними божествами, хранящими тайны, недоступные людям. Я больше не чувствовал себя беглецом, скорее частью этого мира, дикого, безжалостного и бесконечно свободного.
Глава 5
5
К утру следующего дня я вышел к замерзшему руслу реки. И хотя покрывающий ее снег не давал возможности точно определить ее ширину, я чувствовал, что наконец добрался до самой важной водной артерии этих мест, реки Лены. Теперь идти стало куда как легче. Я твердо знал куда именно направляюсь, и то что рано или поздно река выведет меня к людям, к поселениям, к той жизни, о которой я почти забыл. С одной стороны, я всею душой жаждал встречи с людьми, с другой побаивался этого момента, опасаясь наткнуться на недоверие, или же попасть в руки тех, кото жаждет встречи со мною, чтобы поймать беглеца и передать в руки правосудия. С другой, сейчас я сильно отличался от того загнанного судьбой зэка, который пошел в побег, не имея за душой практически ничего для выживания, надеясь только на свои ноги, свою удачу и улыбку судьбы, которая возможно подарит ему жизнь. Сейчас, я выглядел вполне преуспевающим охотником, хорошо вооруженным, и имеющим за спиной достаточный запас, чтобы выживать хоть в глухой тайге, хоть. где-то еще. Я не знал, что ждет меня в конце пути, но это было неважно. Важно было то, что каждый вдох, каждый удар сердца принадлежал теперь только мне, и свобода, доставшаяся мне, пьянила своей бесконечностью.
Река петляла, уводя меня всё дальше от лагерных пределов, вглубь нетронутых пространств, где карта превращалась в белое пятно. С каждым часом пейзаж менялся: ели уступали место низкорослому кустарнику, а затем и вовсе исчезали, открывая взору бескрайнюю, ослепительно-белую тундру. Здесь ветер гулял свободно, сбивая с ног и выдувая последние остатки тепла из-под полушубка. Но я упорно шел вперед, преодолевая шаг за шагом, низко опустив голову, прикрывая лицо высоким меховым воротником, и чувствовал, как мороз начинает свою медленную, методичную работу.
На следующие сутки я сам того не осознавая того начал учиться читать тайгу. Вначале это были робкие попытки понять, что означает звук, неожиданно раздавшийся где-то в глубине леса, стал замечать повадки птиц, вглядывался в следы мелкого зверья, прислушивался к тому, как меняется звук ветра в зависимости от рельефа. Я больше не боролся с природой, скорее учился с ней сосуществовать, становясь частью этого ледяного безмолвия. Однажды ночью, я нашел убежище в заброшенной охотничьей избушке, наполовину засыпанной снегом. Внутри пахло прелой хвоей и старой кожей. Я затопил печь, используя чудом сохранившуюся в сенях кладку нарубленных дров и, чувствуя, как давно заброшенная избушка наполняется волнами тепла, наконец позволил себе расслабиться, почувствовав себя, почти дома.
Сняв с себя верхнюю одежду, решил навести порядок в доме. Скинул с со старого топчана поставленного напротив печи древние шкуры, давно сопревшие и источающие запах гнилья, в начавшейся прогреваться избушке, эти ароматы чувствовались особенно сильно. Найденной в углу метелкой, смел с дощатого пола всю скопившуюся на нем грязь и мусор, и наконец, почувствовал себя дома. Это конечно был не мой роскошный дом в Ново-Архангельске, и не родовая усадьба на острове Долгом, но крепкие стены, и вполне надежная крыша, позволяли хоть немного расслабиться и отдохнуть после долгой гонки. Поставив на плиту котелок, налил в него воды, и решил сварить себе горячей похлебки. Рябом встала кружка для чая, я же, освободив топчан от старых кож, расстелил на нем свой спальный мешок, и присел отдохнуть, заодно решив разобраться с доставшейся мне папкой с моим «делом», по результатам которого я оказался за решеткой.
Все оказалось именно так, как я и думал. В деле фигурировал донос от той самой бабульки у которой я снимал комнату в доме. В нем так и было написано о том, что я поселился у нее еще в октябре, с момента своего появления. Только отдыхал, валяясь на кровати, или таскался по городу, обедая в местной столовой, на Заводском переулке. Пару раз меня замечали в припортовом ресторане, у реки Лены. При этом я нигде не работал, но судя по всему деньги у меня водились.
Вот похоже и решили, что я далеко не законопослушный товарищ. Далее шли материалы расследования, подогнанные так, что меня как минимум несколько раз замечали в универмаге. Так оно в общем-то и было, надо же мне было где-то одеться, чтобы подготовиться к зиме, а других магазинов я просто не знал. В итоге, я хоть и не признал свою вину, но семь лет колонии усиленного режима, все-таки получил. Что интересно, в деле обнаружился конверт где находилась моя трудовая книжка с единственной записью о работе в геологической партии, и справка из детского дома №3 Нижнеудинского района Иркутской области, приложенные к делу. В деле также присутствовало четыре фотографии с моей физиономией. Одна из них была вклеена на титульном листе, и перечеркнута красной жирной линией, с отметкой о моем отравлении техническим спиртом. Получалось, что я давно мертв, даже несмотря на то, что в деле отсутствовала дата моей смерти.
Достав одну из справок об освобождении, только сейчас вспомнил о том, что у меня нет ни единого перышка или же чернил, для заполнения документа. А единственный простой карандаш не был даже химическим. Другими словами, что-то заполнить было попросту нечем. С клеем было гораздо проще. Можно было собрать смолу с той же елки, разбавить ее капелькой водки, и получился бы вполне приличный клей для фотографии. Толку от того, было бы немного. Поэтому решил это дело пока отложить в сторону. Извлек из дела конверт, со своей трудовой книжкой и справкой детского дома, вложил в него сложенные справки и оставшиеся фотографии, затем надолго задумавшись над картонной папкой, кинжалом располовинил ее так чтобы ее размеры оказались чуть больше размеров конверта и вместе с тем, на ней сохранились шнурки завязок. После чего, вложил в
