Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева
Я: Не знаю. Наверное.
Лена: Хочешь, приеду?
Я: Не надо. Я справлюсь.
Лена: Ты всегда так говоришь. И всегда не справляешься.
Я: А что мне делать? Выгнать его?
Лена: Нет. Поцеловать его наяву. И посмотреть, что будет. У тебя же семь ночей. Это только первая.
Я: Ты сумасшедшая.
Лена: А он тебя хотел. Во сне. И ты хотела. Чего ты ждёшь? Принца на белом коне? Он пришёл к тебе босиком, без коня, зато с огненными глазами. Бери, пока не разобрали.
Не отвечаю. Смотрю на Яра. Он спит, и во сне его губы чуть приоткрыты, и рубашка сползла с плеча, и вижу шрам на ключице — старый, белый, похожий на след от клыка. Хочется подойти к ним, прилечь рядом, обнять. Просто обнять. Без поцелуев, без страсти. Просто прижаться и почувствовать, что не одна.
Пишу Лене последнее сообщение:
Я: Он спит на диване. Смотрю на него и думаю: «А что, если я его поцелую наяву?»
Лена: Поцелуй. Я разрешаю.
Я: Ты не моя мама.
Лена: Твоя мама умерла, а я осталась. Поцелуй его, Алиса. Ты заслужила немного счастья. Даже если это счастье с рогами и хвостом. Даже если оно сгорит через семь дней.
Отправляю ей эмодзи огня.
Потом встаю, иду на кухню, ставлю чайник. Яр спит. Смотрю на него, и внутри снова разливается тот самый жар — запретный, тягучий, пульсирующий. Тот, который чувствовала во сне. Тот, который не утихает уже несколько часов. Тот, который, кажется, никогда не утихнет.
— Ты сводишь меня с ума, — шепчу одними губами.
Он не слышит. Или делает вид. Но уголок его губ дёргается — чуть-чуть, едва заметно. Улыбается во сне. Или притворяется.
Завариваю кофе. Сажусь за стол. Жду, когда он проснётся. И знаю, что сегодня, наяву, должна сделать выбор — продолжать бояться или позволить себе то, чего хочу на самом деле.
А хочу его. Даже если это неправильно. Даже если это запретно. Даже если это сожжёт меня дотла.
Ожог на запястье пульсирует в такт сердцу. И мне кажется, он улыбается.
Глава 6. Поход к бабке Марфе
Глава 6. Поход к бабке Марфе
В половине седьмого вечера вторника возвращаюсь с работы — голова тяжёлая, перед глазами всё ещё плавают слайды презентации. Оля сегодня косилась весь день, но промолчала. Яр шёл за мной невидимкой, в офисе вёл себя тихо — ни одного подожжённого галстука, ни одной опрокинутой чашки. Кажется, урок усвоил.
Вхожу в подъезд. На лестничной клетке второго этажа — привычный запах сушёных трав. Марфа Васильевна развесила очередную партию: пучки зверобоя, мяты, полыни. Всё это висит на верёвке, перетянутой через перила, и пахнет так, что голова идёт кругом. К пучкам привязаны лоскутки ткани — красные, белые, чёрные. Обереги, наверное. Или просто украшение — кто разберёт этих старых шептух.
Марфа Васильевна сидит на табуретке у своей двери, вяжет носок. Серый, шерстяной, огромный — явно не для себя. Ей под семьдесят пять, но глаза молодые — хитрые, всё замечающие. Сегодня на ней ситцевый халат в ромашках, на ногах войлочные тапки, а на голове косынка, из которой выбиваются седые кудри. Рядом с табуреткой — корзинка с клубками, спицы торчат.
— Здравствуй, Алиса, — говорит она, не поднимая головы. Спицы мелькают, носок растёт на глазах. — Давно не заходила. А надо бы.
Замираю. Обычно Марфа Васильевна здоровается, но в разговоры не лезет. А тут — «надо бы». Словно знает.
— Здравствуйте, Марфа Васильевна, — отвечаю осторожно. — Травы у вас... душистые.
— Душистые, — соглашается она. — И не только травы. Ты, девка, вчерась от соседей крик слыхала? Нет? А я слыхала. И сажу в вытяжке твоей видела. Из окна.
Сердце ухает вниз. Она видела? Но Яр был невидим для других... или не для всех?
— Не бойся, — Марфа Васильевна откладывает вязание, спицы кладёт на колени. — Я не обычная бабка. Я — кикимора. На пенсии, правда, но глаз намётан.
— Кикимора? — переспрашиваю глупо. Голос звучит чужим.
— А ты думала, кто по ночам пряжу путает и лошадей пугает? Раньше я этим и занималась. Пряла, шумела, домовых дразнила. А теперь — пенсия двенадцать тысяч, приходится подрабатывать заговорами на сайте «Авито». И вот, смотрю, ты мою книгу купила. Ту самую, с гаданиями.
— Вашу книгу? — теперь всё становится на свои места. — То есть... вы её продали Лене?
— Подложила, — кивает Марфа Васильевна, и в глазах её мелькает что-то виноватое. — Извини, девка, но ты — последняя надежда Яра. Придётся тебе узнать правду.
Захожу в квартиру к Марфе — первый раз за три года. Маленькая комнатка, заставленная пучками трав, банками с настойками, старой мебелью. Пахнет так, что голова кружится — валериана, сушёные яблоки, кошачья мята, а ещё ладан и что-то сладкое, похожее на мёд. На подоконнике — фигурки домовых, глиняные, раскрашенные вручную. У одного отбит нос, у другого нет руки. В углу — сундук с коваными углами, на нём стопка старых подушек и плед. На стенах — вышитые рушники с чёрно-красными узорами.
— Садись, — Марфа кивает на табуретку у стола. — Квасу будешь? Пирог с капустой.
— Буду, — сажусь. Пирог оказывается горячим, рассыпчатым, с хрустящей корочкой. Квас — домашний, терпкий, с хлебным духом. Ем и слушаю, стараясь не смотреть на чучело вороны под потолком.
Марфа Васильевна рассказывает. Голос у неё скрипучий, как половица, но слова врезаются в память, будто их выжигают на коже.
— Яр не просто Огненный Змей, каким его в сказках малюют. Он был княжеским дружинником, пятьсот лет назад. Звали его Яромир. Служил князю Владимирскому, сражался с печенегами, был смел и горяч. И полюбил девушку — Веду. Красавицу, умницу, да с дурным нутром.
— Что значит «с дурным нутром»?
— Завистливая была. Хотела бессмертия, славы, силы. А он любил её просто так, по-глупому. Она им манипулировала, а он не видел. Глаза закрывал на всё. Потом, в купальскую ночь, Купала пришёл за жертвой. Ему нужна была кровь, чтобы границы между мирами держались. Веда предложила себя — в обмен на бессмертие. Но Купала обманул её: не бессмертие дал, а превратил в русалку. Навь. Она теперь в реке Смородине живёт, людей топит. А Яр, узнав, что
