Доверие Точка возврата - Ева Шах

смертельно?

Он опустил взгляд на свои руки. Потом снова поднял на меня.

— Ты уже ушла.

Я усмехнулась.

Не весело.

Скорее устало.

— Потрясающе. Просто образцово. То есть ты все уничтожил, а потом решил не возвращать?

— Я не был уверен, что имею право.

— А до этого, значит, был уверен, что имеешь право меня выгнать из своей жизни?

Он дернулся, будто я ударила.

Хорошо.

Может, и ударила.

— Я не выгонял тебя, — тихо сказал он.

— Правда? А что это было? Самый уютный развод в мировой истории?

— Я думал, ты возненавидишь меня. И тебе будет проще.

Я закрыла глаза.

— Господи, как же я тебя любила.

Это вырвалось само.

Непреднамеренно.

Честно.

И именно поэтому воздух в кухне сразу изменился.

Андрей замер.

Не двинулся.

Не заговорил.

Но я буквально услышала, как в нем что-то сдвинулось.

— Любила, — повторила я, уже тише. — Так сильно, что если бы ты сказал мне тогда правду, я бы, наверное, не спала неделями, сидела бы под дверью любой реанимации, ругалась с врачами, ненавидела тебя за таблетки, контролировала каждый твой шаг, сводила бы с ума и тебя, и себя… но была бы рядом. Понимаешь? Рядом.

Мой голос дрогнул.

Слово «рядом» всегда было для меня важнее «навсегда». Потому что навсегда — обещание. А рядом — выбор. Ежедневный. Иногда тяжелый. Иногда неблагодарный. Но настоящий.

Андрей сделал шаг.

Потом еще один.

Остановился так близко, что я видела, как пульсирует жилка у него на шее.

— Понимаю, — сказал он.

И в этой тихой фразе было столько сломанного, несказанного, пережитого в одиночку, что мне захотелось закричать.

Вместо этого я прошептала:

— Тогда почему ты не пришел потом?

Он смотрел на меня.

Долго.

Тяжело.

Как человек, которому сейчас придется вскрыть еще одну рану, уже поверх первой.

— Пришел, — сказал он.

Я не поняла.

Просто не сразу поняла.

— Что?

— Я пришел к тебе через неделю после того, как получил окончательный прогноз. В ту квартиру, где ты тогда жила.

Я медленно моргнула.

— Нет.

— Да.

— Нет. Меня там не было.

— Я знаю. Ты съехала.

У меня внутри похолодело.

Потому что я действительно тогда переехала. В спешке. Назло. С ощущением, что если останусь хоть на день дольше, стены начнут говорить его голосом. Я сняла новую квартиру и никому почти не сказала адрес. Даже часть друзей узнала спустя месяц.

— Ты мог позвонить.

— Мог.

— Мог написать.

— Мог.

— Мог спросить у кого угодно, где я.

Он кивнул.

— Мог.

Глава 10

Глава 10

Глава 10

После его фразы «я понимал это каждый день» на кухне стало тихо так, что я услышала, как в соседней квартире кто-то закрыл холодильник. Обычный бытовой звук. А мне показалось, что мир на секунду перестал дышать.

Андрей стоял напротив, все еще слишком близко, и смотрел на меня так, будто только что рассказал не просто правду, а вынул из себя что-то, что держало его на месте все эти годы. Я чувствовала это. Не умом — кожей. Той самой, которая помнила его лучше, чем я хотела себе признаваться.

— Тебе нужно уйти, — сказала я.

Но голос прозвучал неубедительно даже для меня.

Он не двинулся.

— Ника.

— Не надо.

— Что именно?

— Смотреть на меня так, будто я могу тебя спасти.

Он покачал головой.

— Я не прошу спасать.

— А что ты просишь?

Он молчал. Долго. Так долго, что я успела выдохнуть всю злость, всю усталость и всю ту старую, выжженную боль, которая жила во мне с того дня, как я подписала бумаги. И только после этого он ответил:

— Побыть здесь. Недолго.

Я усмехнулась. Горько. Почти ласково к собственной глупости.

— «Недолго» у нас с тобой обычно затягивается на годы.

Уголок его рта дрогнул, но улыбки не вышло. Слишком усталое лицо, слишком тяжелый вечер, слишком много всего между нами.

Он все-таки сделал шаг назад. Не к выходу — к столу. Опустился на стул, как человек, у которого больше нет сил держать спину. Я вдруг заметила, как он побледнел. Не бледность испуга — бледность истощения. Когда человек уже не может даже притворяться сильным.

— Ты не ел, — сказала я.

Не вопрос. Констатация.

— Некогда было.

— Садись.

Я достала из холодильника вчерашний суп. Поставила греться. Достала хлеб. Все движения были автоматическими, почти сонными — но руки помнили, как делать это для него. Когда-то я ненавидела эту привычку. Теперь она казалась просто данностью. Как погода. Как снег за окном.

Андрей не говорил спасибо.

И это было правильно. Спасибо сейчас прозвучало бы как издевательство.

Он ел медленно. Я сидела напротив, сжимая в пальцах остывшую кружку, и смотрела на него. На то, как он опускает ложку. Как трет переносицу, когда думает, что я не вижу. Как смотрит в окно, когда между нами слишком много тишины.

И вдруг я поняла одну очень странную вещь.

Я не хочу, чтобы он уходил.

Не потому что простила. Не потому что забыла. Не потому что снова влюбилась, хотя это тоже случилось где-то по дороге, против всех моих запретов.

А потому что если он уйдет сейчас — один, в эту ночь, после того, как его мать разбила ему внутри все, что еще держалось, — то следующая встреча может не состояться. Не потому что он не придет. А потому что мы оба не выдержим еще одного расставания.

— Оставайся, — сказала я.

Он поднял голову. Взгляд — тяжелый, усталый, но в нем мелькнуло что-то живое. То, что я не видела уже три года.

— Ника…

— На диване. Только не начинай.

Он кивнул. И в этом кивке было больше благодарности, чем во всех словах, которые он мог бы сказать.

Ночью я не спала.

Лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала дом. В гостиной было тихо. Слишком тихо для человека, который, наверное, тоже не спал. Но он не включал свет, не ходил, не шуршал. Просто лежал там, за стеной, и я чувствовала его присутствие всем телом. Как будто стены между нами больше не было.

Глупо. Опасно. По-детски.

Я повернулась на бок.

Потом на другой.

Потом села.

В комнату просачивался бледный свет фонаря, рисовал на полу длинные тени. Часы на тумбочке показывали