Пулеметчик Федя - Павел Смолин

кивнул на него.

— Калужский. Тебя замещал.

— Плохо замещал. — Шилов оглядел станок. — Щита-то до сих пор нет.

Позиция была на высоте. Не на самой — на скате, ниже гребня, в кустах. Впереди, внизу, — луг, ручей, за ручьём деревня. Деревню было видно целиком: церковь без креста, три уцелевших дома, остальное — печи. Немцы сидели в деревне и за ней. Наша пехота лежала на лугу, перед ручьём, в окопах, которые копали неделю.

Пулемёт стоял на скате, а пехота — внизу. Между нами — двести метров и метров тридцать по высоте.

Кожемяко смотрел на это, стоя рядом с «максимом».

— Довнар, пехота пойдёт в атаку. Через ручей, на деревню.

— Пойдёт.

— Вы будете стрелять ей в спину.

— Через головы, товарищ лейтенант. Это называется «через головы».

— Я знаю, как это называется. Я не знаю, как это делается.

— Я тоже. Но это считается. — Я присел у станка. — Нам нужен угол. Мы выше на тридцать метров. Пехота — в двухстах. Деревня — в шестистах. Пуля летит по дуге. Если дуга проходит над пехотой выше человеческого роста с запасом — можно.

Он снял очки.

— Это геометрия.

— Это она, да.

— Дайте бумагу.

Бумаги не было. Он достал из планшета карту, перевернул, взял карандаш. Начертил. Точку — нас. Точку — пехоту. Точку — деревню. Провёл линию. Провёл дугу. Написал сбоку цифры, зачеркнул, написал другие.

— Прицел — по дальности до деревни. Шестьсот. Пуля в двухстах метрах от нас будет на высоте… — Он посчитал. — Восемь метров над лугом. Плюс наши тридцать. Плюс превышение траектории. Над пехотой — запас достаточный.

— Значит, можно.

— Можно, если пехота не встанет на плечи друг другу.

— Не встанет, товарищ лейтенант — нахера оно ей?

Он посмотрел на чертёж. Потом на луг. Потом сложил карту и убрал.

— Я это считал первый раз в жизни.

— Я тоже. Просто я знал, что это считается.

Наша артиллерия ожила в шесть и начала работать по деревне. Долго, минут сорок. Деревня закрылась пылью, церковь пропала, потом показалась снова, без половины колокольни.

Пехота внизу зашевелилась.

— Гринюк.

— Заправлена.

— Вятка.

— Булькает.

— Зыков, ты смотришь. Как только пойдут — скажешь.

Зыков лёг на бруствер, глядя на луг. Прошла минута. Внизу встал один, потом ещё несколько, потом цепь. Пошли.

— Пошли.

Я взялся за ручки. Прицел стоял на шестистах. Мушка легла на околицу деревни, туда, где за плетнём лежала их пехота. Отсюда её было видно — не людей, а вспышки. Они начали стрелять по цепи.

Дал.

«Максим» ударил ровно. Лента поехала. Трассеров в ней не было — они лежали у старшины, по акту. Пули ушли над лугом, над цепью, туда, где вспышки. Вспышки стали реже.

Цепь шла. Пули проходили над головами своих и уходили туда, куда им положено.

— Пар.

— Вижу.

Вятка держал шланг. Пехота дошла до ручья, полезла в воду. С околицы ударил пулемёт. Их. Короткими, по двое, ровно, как отбивают такт. Цепь легла в ручье.

— Гринюк. Видишь?

— Вижу. Плетень, второй дом.

Я довернул. Дал длинную — по плетню, по второму дому, по тому месту, откуда шли короткие. Плетень лёг. Пулемёт замолчал.

Цепь встала. Пошла через ручей.

— Лента!

Вторая. Шилов принёс воду раньше, чем я попросил, и поставил ведро под руку Вятке.

Кожемяко ушёл вниз, когда цепь была на том берегу.

Я это увидел не сразу. Он стоял рядом с «максимом», потом пришёл посыльный от комбата, что-то сказал, и лейтенант пошёл вниз по скату. Быстро, почти бегом, с MG-34 на плече, с двумя коробками на ремне.

— Товарищ лейтенант!

Он обернулся.

— Ротный убит. Рота залегла у плетня. Я — ближний командир.

— Мы пулеметный взвод!

— Я — ближний командир, Довнар. Прикройте.

Он пошёл. Я смотрел, как он спускается по скату, потом по лугу, потом по ручью. Вода была ему по колено. Он держал пулемёт над головой.

— Гринюк.

— Третья.

Я перевёл прицел на пятьсот. Цепь лежала у плетня. За плетнём — дома, за домами — их. Вспышки шли из-за печей, из окон, из подвала третьего дома.

Дал по подвалу. Потом по окнам. Потом снова по подвалу.

Внизу, у плетня, встал человек с пулемётом. Один. В очках. Он стоял во весь рост и махал рукой, и я видел, как рядом с ним встают другие. Не сразу. По одному. Потом — цепь.

Он пошёл вперёд первым.

Дал ещё длинную по подвалу. Лента шла. Пехота перелезла плетень, пошла между печами. Кожемяко шёл впереди, с пулемётом у бедра, и стрелял на ходу, короткими.

Он лёг между вторым домом и печью, выронив пулемет.

Цепь прошла мимо него и дальше, между печами.

— Лента!

Вятка вставил. Я дал длинную по третьему дому, по тому, что от него осталось. Потом по окнам. Потом по подвалу. Из подвала больше не стреляли.

Через десять минут в деревне стало тихо. Наша пехота стояла между печами, курила. Кто-то тащил раненого. Кто-то поднимал руки за церковью — немцы, четверо.

— Всё? — Зыков сел на бруствер.

— Всё.

— Лейтенант?

Я не ответил. Отпустил ручки.

— Вятка. Пулемёт. Вода. Я — вниз.

— Ну.

Он лежал между двумя печами, лицом вниз. Очки слетели и лежали рядом, целой линзой вверх. Пулемёт — в шаге. Обе коробки — на ремне, одна открытая. Лента в приёмнике, на двадцать патронов израсходована.

Я его перевернул. Пуля вошла над бровью. Он не успел ничего понять — лицо было обычное, немного удивлённое, как у него всегда.

Сел рядом.

Мимо шла пехота, обратно из деревни, к ручью. Кто-то посмотрел, кто-то нет.

Я снял с него планшет. Внутри — карта с чертежом на обороте, карандаш, компас в латунном корпусе. Компас положил в карман. Планшет с картой — Гурьеву. Очки поднял, сложил, убрал в планшет тоже.

MG-34 взял за ручку. Две коробки. Он был тяжёлый, двенадцать кило, и являлся личным оружием лейтенанта Кожемяко, учителя географии из Слонима, который нёс его от Немана до Ельни и стрелял из него три раза.

Пошёл вверх по скату.

Вятка ждал у «максима». Кожух булькал. Гринюк набивал четвёртую ленту. Баранчук стоял с ведром. Шилов сидел на корточках у колеса и не косился — смотрел прямо. Зыков сидел на бруствере и смотрел вниз, на деревню.

Я положил MG-34 у станка. Никто ничего не спросил.

Зыков открыл рот. Закрыл. Потом сказал — своим голосом, тихо:

— Я его больше не буду показывать.

— Показывай.

— Как?

— Как он говорил. «Я привык». Это его.

Зыков подумал. Кивнул.

Гурьев пришёл вечером. Сел у станка, взял из моих рук планшет, открыл. Посмотрел на карту. Перевернул. Посмотрел на чертёж — точка, точка, точка, дуга, цифры.

— Это что?

— Это — через головы, товарищ комиссар. Он считал. Первый раз в жизни.

— Правильно посчитал?

— Никого из