Предел доверия - Лисавета Челищева
— Объяснять моих мотивов не стану. Сочтешь меня психом. Давай расстанемся нормально. Ты была отличной музой. Не порти впечатление этой истерикой. Спасибо за творчество.
Она швырнула в меня подушкой, я поймал ее и положил на комод.
— Псих? Нет, Демир, ты эмоциональный упырь! Ходячий упырь, который питается чужим талантом!
Я не обернулся. Спустился по лестнице, взял ключи от машины, вышел на воздух. Дышать здесь было легче. Темный «Бентли» стоял на гравийной дорожке.
Я сел за руль и вырулил на пустое шоссе. В салоне было тихо, а в голове до сих пор стоял ее визгливый голос.
Нажав кнопку на руле, я набрал Луку. Гудки шли долго. Ассистент явно спал, хотя обязан был оставаться на связи круглые сутки.
— Да, господин Османоглу, — голос явно сонный. Я решил не отчитывать. Секс оставил хорошее послевкусие.
— Лука, эта художница не подошла. Очередная пустышка.
Он вздохнул, я услышал скрип кровати и щелчок светильника.
— Понял, эфенди. Куда бы Вы хотели отправиться теперь? Мы объездили почти всю Европу и Азию. Турция, Италия, Китай, Франция... Скандинавию Вы, очевидно, тоже закрыли.
Я молчал, глядя, как белая разметка улетает под капот. Тишина затянулась. Лука рискнул:
— Эфенди, может, Исландия? Или Швеция?
Я поморщился. От скандинавов меня уже тошнило: их дизайнерский минимализм, их сдержанная депрессия, вечные разговоры об экологии и гендерном равенстве. Ингрид была квинтэссенцией всего этого, и я пресытился ее культурой до краев.
— Подожди, — перебил я. — А Россия? У нас же там открывается новая галерея?
В трубке повисла пауза. Я представил, как мой ассистент судорожно перебирает в памяти все предстоящие события.
— Вы правы, — ответил он наконец. — В Петербурге. Галерея современного эротического искусства. Выкупили три года назад после того скандала с видео-артом. Лично Вы там ни разу не были, эфенди.
— Тогда какого черта ты сразу не предложил поехать туда?
— Извините. Я полагал, что после... инцидента с эстонской художницей Вы избегаете постсоветского пространства.
— Эстонка была клинической истеричкой, Лука. При чем тут география?
Я чуть прибавил скорость. Идея начинала мне нравиться. Искусство, замешанное на русской тоске, морозе и великой литературе. Я никогда не работал с таким материалом. И он казался мне запредельно сладким.
— Лука, какой темперамент у русских девушек? Норвежские — холодные снаружи, внутри сжатая пружина. Агрессивные, но предсказуемые. Датские — мягкие, но слишком быстро привязываются и начинают мнить себя хозяйками. А вот русские? Какие они? — я сделал паузу, ухмыляясь. — Загадка. Все о них говорят, но никто толком не знает.
Лука помедлил.
— Я думаю, это гремучая смесь, Демир-бей. Могут быть нежными и покорными, а через секунду разбить о вашу голову бутылку. Читали Достоевского? Это как раз про них. Широта души и постоянные крайности.
Я хмыкнул.
— Русское искусство вообще удивительно, — я говорил больше для себя, чем для Луки. — Оно пропитано страданием, но при этом невероятно телесное. У них иконы и авангард парадоксальным образом связаны. Какая интересная история будет…
— Эфенди, всегда хотел спросить. А как Вы узнаете свою очередную музу? — осторожно спросил Лука.
Я прикрыл глаза, воображая будущую встречу.
— Сначала по походке. Женщина, в которой горит искра, никогда не идет прямо. Она движется так, будто плавно обходит невидимые препятствия. Затем по манере говорить. Иногда она вообще молчит, но ты чувствуешь — это молчание громче слов. Понимаешь, что у нее загадка внутри. Потом по запаху. Не духи. Уникальный собственный шлейф. Ты понимаешь, что это — твое. А потом по глазам. По глазам сразу всё видно. В них стоит голод, который нельзя утолить ни деньгами, ни славой, ни сексом. Жажда оставить свой след в искусстве. Когда я вижу такой взгляд, я уже не могу отступить.
Я встряхнул головой. Ингрид осталась там, в деревянном коттедже у холодного моря. Архив пополнился. Муза не та. Дело закрыто.
— Готовь самолет, Лука. Завтра мы летим в Петербург. Посмотрим на русскую душу вблизи.
1
1
1
КАРИНА
Билет на вечернее открытие я сжимала в руке очень бережно. Пять тысяч — почти недельный бюджет на краски и холсты, но я решила, что оно того стоит. Галерея Демира Османоглу открывалась в Петербурге, в старом особняке на Литейном, и мне просто повезло попасть в число тех, кто успел купить билет до того, как их раскупили.
Из дома я выходила с ощущением, что иду на что-то по-настоящему важное. Будто на выпускной или день рождение. Собрала волосы в красивый пучок, подвела глаза, накрасила губы блеском, надела чёрное платье из шелка, которое доставала только по особым случаям. Такси уже ждало у подъезда, белая машина подкатила минута в минуту.
— Куда? — устало спросил водитель.
— Новая галерея на Литейном.
Он глянул в зеркало и одобрительно хмыкнул. Я невольно улыбнулась.
Город будто ждал этого вечера. Все, кто хоть немного интересовался искусством, знали: открытие галереи Османоглу — большое событие.
Доехали за двадцать минут без пробок. У особняка я на секунду замешкалась. Старое здание с пилястрами и массивными дверями. В основной корпус была встроена стеклянная пристройка с подсветкой. Современно и красиво.
Мокрый после дождя асфальт отражал желтые огни пристройки. Мне тут же захотелось это зарисовать. Я расплатилась с водителем, поправила выбившуюся прядь и вошла.
Внутри самой галереи всё было выстроено просто и дорого: белые стены, высокие потолки, свет направлен так, что каждая картина выделялась. Я сразу заметила несколько полотен из серии «Плоть и дух» — те самые, о которых до хрипоты спорили в арт-тусовке в прошлом сезоне. Пейзажей здесь не было, только люди — обнажённые, переплетённые, пойманные в моменты, которые обычно прячут за закрытыми дверями.
Я медленно переходила от одной работы к другой, стараясь не выглядеть жадной до впечатлений, хотя внутри всё трепетало и смущалось от такого откровенного искусства.
Вокруг стояли люди с бокалами, в дорогих костюмах, смеялись светским смехом, вели приглушённые беседы. Я чувствовала себя здесь немного чужой, но оторваться от холстов не могла — в них было что-то настоящее. Страсть. Или любовь. Порой… похоть.
В центре зала висела огромная картина — «Предел доверия». Я знала её по репродукциям, но вживую она поражала ещё больше.
На полотне мужчина сидел, широко расставив ноги, и держал женщину за шею. Она сидела у него на коленях, спиной к его груди, ноги в
