Вечность без тебя - Наталья Тудаль
На следующий день, пока я была на работе, а мальчики в школе, он приехал с грузчиками и вывез все остальное. Я вернулась в квартиру с выпотрошенными розетками, где от прежней жизни остались только детские кровати, старая плита и кредитный договор на два миллиона.
Машину, которую мы брали в кредит и оформляли на его мать «на всякий случай», он переоформил в тот же вечер. Без даты. Чтобы в случае чего можно было оперативно все провернуть. Что он и сделал. Теперь автомобиль чужой, а долг мой.
На алименты я подавать не стала. Не из гордости. Просто не могла заставить себя набрать его номер. Даже ради детей. Даже ради денег. Что-то внутри сжалось в кулак и отказывалось разжиматься.
В то утро я стояла в ванной, смотрела на незнакомку в зеркале и думала: можно ли назвать депрессией полное опустошение? Нежелание есть, пить и уж тем более работать? Я где-то читала, что депрессия — это химический дисбаланс. Серотонин, дофамин, норадреналин — нейромедиаторы, которые перестают работать как надо. Но у меня было другое ощущение. Не дисбаланс. Пустота. Как будто из меня вынули какой-то орган, а название его я забыла. Вроде и жить можно, но каждая клетка ноет по утраченному.
Я записала в блокнот: «Симптомы: тахикардия, отсутствие аппетита, сон по три-четыре часа. Диагноз? Не депрессия. Что-то другое».
С кухни потянуло горелым. Я выключила воду и пошла спасать остатки гречки.
Дети уже сидели за столом. Артем хмуро ковырял ложкой кашу, Саша пил чай и смотрел в телефон. Близнецы, четырнадцать лет. Одинаковые с лица, разные по характеру. Артем — старший на двенадцать минут, вечно насупленный, с колючим взглядом исподлобья. Саша — мягче, тише, но если взрывался, то так, что туши свет. После ухода отца оба замкнулись. Артем стал огрызаться, Саша — молчать. Я не знала, что с этим делать, и просто старалась быть рядом. Получалось плохо.
— Мам, ты как зомби, — сообщил Артем, не поднимая глаз от тарелки. — Может, поешь?
— Я уже.
— Стакан воды не считается.
Я промолчала. В холодильнике из съестного оставались бутылка кефира и засохший сыр. В хлебнице — полбатона. На ужин хватит, если растянуть, а завтра я планировала зайти в магазин после зарплаты. Если ее вообще дадут — в университете задерживали выплаты уже вторую неделю.
— Мы не голодные, — сказал Саша, хотя я видела, как он подбирает крошки со стола. — Ты иди, а то опоздаешь.
Я кивнула, чмокнула обоих в макушки и вышла. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая запах горелой гречки и тревожную тишину квартиры.
Университетская лаборатория встретила меня запахом сероводорода и спирта. Я переоделась в халат, застегнула пуговицы до самого горла и села за рабочий стол. В кабинете было тихо, только гудела вытяжка. Я любила это место. Здесь все подчинялось четким, нерушимым, законам, прописанным в учебниках. Смешай одно с другим, нагрей до нужной температуры, получишь предсказуемый результат. Никаких сюрпризов, никаких «я ухожу к Ире». Химия не предает.
В дверь постучали, и вошла Паулина Сергеевна, завкафедрой, грузная женщина с вечно растрепанным пучком на голове и цепким взглядом поверх очков.
— Лесь, у меня к тебе разговор.
Я напряглась. Последний раз «разговор» начинался именно так и закончился увольнением половины лаборантов.
— У нас тут заказ от «Атона», — продолжила она, присаживаясь на край стула. — Знаешь такую контору? Международная корпорация, все такое. Им нужно перевести древний манускрипт, который они где-то откопали. Текст на смеси египетского и латыни. Я сразу про тебя подумала — ты ж у нас полиглот.
— Я лаборант, — напомнила я. — С химией работаю.
— А кто тебе мешает совмещать? Заплатят хорошо. Деньги тебе сейчас не лишние, насколько я понимаю.
Это было правдой, и Паулина Сергеевна об этом знала. О моей ситуации судачил весь университет — спасибо бывшему мужу, который не постеснялся вывозить технику среди бела дня на глазах у соседей.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте посмотрю.
Она выложила на стол папку. Внутри лежал кусок пергамента, помещенный в прозрачный файл. Я надела перчатки и осторожно вынула его. Пергамент был старым, пожелтевшим, с темными пятнами по краям. Больше похож на выделанную кожу, чем на бумагу. Я поднесла его к свету и увидела рисунок: обнаженная девушка с длинными волнистыми волосами. Художник, кто бы он ни был, прорисовал каждую линию с удивительной тщательностью. Казалось, он любил ее. Или боялся. Или и то, и другое сразу.
— Симпатичная, — заметила Паулина Сергеевна. — Но ты на текст смотри, а не на картинки.
Я перевела взгляд на строки под рисунком. Буквы были ровными, четкими, выведенными уверенной рукой. Древнеегипетские иероглифы шли вперемешку с латинскими символами, образуя причудливый узор. Я начала читать, и мир на секунду поплыл.
Буквы складывались в слова быстрее, чем я успевала думать. Язык был мне знаком — не как выученный, а как вспомненный. Так бывает, когда слышишь мелодию из детства и вдруг осознаешь, что помнишь слова, хотя тебе их никто не говорил.
«Если ты море — я стану водой, если ты тонкая пальма — я стану твоими плодами, если ты будешь луной — я стану солнцем твоим. Ты моя душа, я твой дух. Нет меня без тебя, Зарина моя».
В груди кольнуло. Остро, под левым ребром, где-то в районе сердца. Я прижала ладонь к этому месту и замерла.
— Лесь? Ты чего застыла?
— Ничего, — я встряхнула головой. — Просто текст странный. Очень личный. Как будто любовное письмо.
— Ну так расшифруй, — Паулина Сергеевна поднялась. — К вечеру жду перевод. И смету заодно составь — сколько ты хочешь за работу.
Она вышла, а я осталась сидеть над пергаментом, пытаясь понять, что со мной происходит. Имя «Зарина» крутилось в голове, как монетка, упавшая на кафель. Я знала его. Не из учебников, не из справочников. Я знала его откуда-то изнутри, из глубины, куда не дотягиваются ни знания, ни логика.
Перевод занял три часа. Я записала все в блокнот, каждое слово, каждый символ.
