Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский
— Коба, ты чего хмурый такой? — Молотов пристроил пенсне, оглядел стол. — Праздник. Доклад прошёл хорошо. Клим молодец.
Сталин не ответил. Он вынул трубку, но раскуривать не стал — держал в руке, постукивая мундштуком по краю стола. Все молча ждали, поглядывая на бутылки с водкой и вином.
— Клим, — сказал он наконец, не поднимая головы. — А правда, что у Дегтярёва ручной пулемёт греется?
Ворошилов, который в этот момент придвигал к себе тарелку, остановился с тарелкой в руках.
— В смысле — греется?
— В прямом смысле. — Сталин наконец посмотрел на него. — Пружина. Которая под стволом. Правда, что она от долгой стрельбы садится и пулемёт даёт задержки?
За столом стало очень тихо.
Ворошилов поставил тарелку. Лоб у него собрался складками.
— Были такие сигналы, — сказал он осторожно. — Из округов. Жалобы на задержки при длительной стрельбе. Разбирались. Управление вооружений отвечало, что в пределах допустимого, что при правильном уходе…
— В пределах допустимого. — Сталин повторил это ровно, без выражения, и почему-то от этого повторения по комнате прошёл холодок. — Дегтярёв сегодня был?
— Был. Во втором ряду его видел.
— Позови его сюда. — Трубка снова стукнула по столу. — Кто ещё из конструкторов сегодня в театре?
— Так… — Ворошилов растерялся на секунду. — Токарев вроде был.
— Токарев. — Пауза. — И его зови. За стол посадим, вина нальем. Пусть расскажут товарищам, почему у нас пружина под стволом, зачем нам автоматические винтовки…
— Иосиф Виссарионович, а… — Ворошилов помялся. — Зачем это сейчас-то? Праздник ведь.
— Затем, Клим, что праздник кончится, а пружина останется.
Кто-то из сидящих напротив хмыкнул было — и осёкся.
Ворошилов кивнул адъютанту у дверей, тот вышел. Разлили. Молотов поднял было рюмку, начал что-то про семнадцатую годовщину и про доблестных бойцов — но Сталин не притронулся к своей.
— Клим, а что там с пулеметными лентами?
Ворошилов отставил рюмку с трагическим видом человека, который сегодня уже не выпьет.
— А что с ними?
— Металлических как нет, так и не было.
— Работы ведутся, Иосиф Виссарионович. Тут дело такое: лента холщовая нас в целом устраивает, а металлическая… наша промышленность ее пока не может сделать.
— Почему? — поинтересовался Молотов
Нарком развёл руками. — Мне докладывали: то звено гнётся, то лопается на изгибе, то геометрия уходит, и пулемёт клинит. Отдали в наркомат запрос, там сказали — в массовом порядке надёжную ленту не осилим. Потому и живём с холщовой.
— Не осилим, — повторил Сталин. Он это делал часто, я уже заметил: повторял чужие слова, и слова от этого начинали звучать глупо. — А что именно не осилим? Штамп? Пресс? Сталь?
За столом сидели молча. Молотов поставил рюмку и слушал очень внимательно.
— Я вам скажу, что мы не осилим. — Сталин обвёл стол взглядом. — Я тут навел справки, умные люди подсказали. Мы не осилим ленту, потому что для неё нужна тонкая пружинная лента с одинаковой упругостью по всей длине. Тоньше полумиллиметра. Без волнистости и без трещин. Такую даёт прокатный стан особого устройства, многовалковый, и такие станы сейчас продаёт Германия. За деньги, Клим. И покупает их у неё кто угодно, потому что стан этот годится и для часовой пружины, и для бритвенного лезвия, и никакого военного назначения в накладной не значится.
Ворошилов молчал. Ягода смотрел в тарелку, но слушал внимательно.
— Дальше. — Сталин ткнул чубуком в воздух. — Заготовку под звено надо отжигать. Отожжём в обычной печи — получим окалину. Окалину сдерут кислотой, металл станет неровным, штамп затупится вдвое быстрее. А нужна печь закрытая, с защитной атмосферой, чтобы металл выходил светлым. Такие печи немцы тоже делают, и тоже продают.
— И третье, Клим, самое простое. Звеньев потребуется не тысяча и не миллион — их потребуется столько, что обычный инструментальный штамп сотрётся за неделю. Значит, штампы нужны из твёрдого сплава, а лист перед штамповкой обрабатывать особым составом, чтобы шёл по матрице как по маслу.
— Это же валюта, — тихо сказал Ворошилов. — И станы, и печи, и прессы.
— Погоди, Клим. — Молотов снял пенсне, протёр, надел обратно, тяжело вздохнул. — Я всё-таки не понимаю. Иосиф, мы сейчас говорим о том, чтобы отдать золото за станы, за печи, за твёрдые сплавы — и всё это ради железной тесёмки, на которой висят патроны?
— Ради тесёмки, — согласился Сталин.
— Так у нас холщовая есть. — Молотов чуть развёл руками. — И она, между прочим, стоит копейки, и делает её любая ткацкая фабрика. У нас на этот год по валюте расписано всё до последнего рубля: станки для авиамоторного, оборудование для Магнитки, зерновозы. Свободных средств нет! И тут вдруг — лента…
— Вячеслав. — Сталин сел прямее. — Ты не про ленту думай. Ты подумай, что за лентой стоит.
— Пулемёт стоит.
— Нет. — Он покачал головой. — За лентой стоит вопрос, кто в будущей войне будет стрелять больше. И дешевле. Холщовая лента мокнет, разбухает, коробится и даёт задержку. Задержка — это пулемёт молчит. Пулемёт молчит полминуты — рота ложится в атаке, и потом её уничтожают. Ты когда-нибудь считал, Вячеслав, сколько стоит рота? Обучить, обмундировать, вооружить… Прямое досылание с металлической ленты короче по циклу: затвор идёт вперёд и сразу толкает патрон, а не тратит ход на извлечение назад и опускание. Темп подрастает, механизм работает мягче. Пулемет стоит дешевле!
— Так патрон придется менять! — встрял Ворошилов. Сталин поднял руку, призывая его помолчать, пристально смотрел на Молотова. Тот молчал.
— А я тебе скажу, что ещё за ней стоит, Вячеслав. — Сталин постучал мундштуком по скатерти, отмечая пункты. — Стан, который катает ленту толщиной в полмиллиметра, — это не для пулемёта стан. Это для часовой пружины. Для клапанной пружины автомобильного мотора. Для лезвий. Для авиации. У нас сейчас часы делают из немецкой стали и бритвы делают из немецкой стали, и я не знаю, чего тут больше — экономии или позора. Купим стан для ленты — получим целую отрасль. Печь с защитной атмосферой — это не для звена печь, это для всякой точной детали, которую нельзя травить кислотой. Твёрдые сплавы для штампа — это инструмент для
