Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский
Я сидел в 4 ряду зала, где шло собрание и перечитывал эти строчки, наверное, раз шесть.
Дошли. Боны дошли!
Мука, крупа, сахар. Ватник мужской подростковый — это Лёвке, значит, вырос из старого или старый вообще не взяли с собой, когда собирали за сутки. Детская обувь — тоже ему. Мать себе не взяла ничего.
Боны, купленные кровью Сезина и двумя неделями на чужой квартире, превратилась в мешки с мукой и ботинки тринадцатилетнему пацану.
И это, если честно, было лучшее, что я сделал за всё время в этой игре. Лучше всех растяжек и показухи на плацу.
Глава 14
— Товарищ Ковалёв! — Ставриди помахал передо мной рукой — Ты уснул?
Пока я размышлял над судьбой семьи, собрание уже закончилось, все начали расходиться.
— Вот здесь подпиши — Ставриди уже тянул мне лист и перьевую ручку, довольный, как кот. — От Кировского полка.
Я ткнул перо в чернильницу, расписался. Почерк у меня был хороший — «Каллиграф» никуда не делся.
— Спасибо, выручил. — Он аккуратно промокнул подпись. — Надолго в Одессу?
— До завтра.
— Заходи, если что. — Ставриди спрятал лист в синюю папку. — Поможем молодым комсомольцам полка в любом вопросе!
Он улыбнулся и пошёл к президиуму — быстрый, ладный, деловитый.
А я, размышляя насчет помощи Ставриди с беременными подружками, вышел на улицу, где пахло морем и жареной рыбой. И тут же меня скрутило.
Живот подвело так, что я даже приостановился у крыльца. Последний раз я ел утром, в Тирасполе, в шесть, — кашу с чаем, наспех, перед выездом. Потом сто с лишним вёрст в полуторке, потом штаб, потом собрание с резолюцией. Я посмотрел на час — времени было около двух.
Здоровье: 8 из 9. Восстановление — после приёма пищи.
Спасибо, кэп. Я бы без плашки не понял.
Проще всего было вернуться к Гуляеву и попросить талоны в штабную столовую. Мне бы дали, вопрос секундный. Только представил я кислое лицо начальника разведотдела, потом казенную еду, — и не пошёл.
Потому что у меня, вообще-то, были деньги. И довольно много. Не Корейко, конечно, но поесть хватит.
Я отошёл за угол, в подворотню, и посчитал. Шестьсот одиннадцать рублей было. Оставалось около пятисот восьмидесяти. Плюс из них я твёрдо решил отложить триста на перевод в Астрахань, значит, свободных — двести восемьдесят.
Двести восемьдесят рублей. При том, что мать в сетевязальном цеху зарабатывает восемьдесят четыре в месяц. А у меня еще и приходы будет. Оклад командира взвода, без всяких надбавок, доплат — 275 рублей в месяц. Ладно, с меня что-то вычтут за подписку на газеты и журналы. Жилье казенное, еда тоже. Форму выдают. На что тратиться? На руки останется прилично.
И тут я услышал: — Пирожки! Горячие! С ливером, с капустой!
Спасибо Код, как раз вовремя!
Пирожки нашлись через сорок шагов: тётка с лотком на ремне, в белом халате поверх пальто, в белой косынке.
— С чем не отравлюсь? С капустой?
Тётка посмотрела на меня с оскорблённым достоинством.
— Товарищ военный. Я двадцать лет торгую!
Логика была железная. Я купил два с капустой — по опасливости, потому что ливером — это ставить на себе эксперимент. Пирожки были горячие, тесто чуть сырое внутри, и я не помню, чтобы когда-нибудь ел что-то вкуснее.
Потом купил третий.
Дальше, на углу у рынка, мальчишка лет двенадцати торговал с жаровни печёной картошкой. Чёрные, обугленные бока, внутри — рассыпчатое, горячее, с солью из бумажного фунтика.
— Три штуки.
— Пятиалтынный, товарищ краском.
Я взял три и ел их, перекидывая с ладони на ладонь, обжигаясь и дуя. У жаровни грелись ещё двое таких же мальчишек и старик с газетой.
Здоровье: 9 из 9.
Вот и хорошо. Дёшево же меня починить, если подумать: три пирожка и картошка за копейки.
А потом я вышел на площадь и увидел пивную бочку.
Она стояла у стены, на подставке, при ней — краснолицый мужик в фартуке, при кружках, при мокрой тряпке, и очередь человек в десять.
Настоящее живое пиво, которого я не пил… а я его вообще пил? Даже сосчитать уже сложно. Тут месяц, там три…
Заполировать пирожки кружкой холодного — идея показалась мне до слёз разумной. Я даже шагнул в очередь, узнал насчет свежести и цен. 60 копеек кружка, все брали сразу несколько. Ибо в очереди были опасения, что разбавленное. Что краснолицый громко опровергал.
А потом я задумался.
Через три часа я должен предстать перед девушкой, к которой ехал сто десять вёрст, которую не видел полмесяца и которая, между прочим, живёт с матерью, а та военных не жалует. И вот я явлюсь сразу с запашком.
Прекрасное первое впечатление. Особенно если она потом расскажет матери.
Я вышел из очереди под насмешливым взглядом мужика в фартуке — он такое, видно, наблюдал ежедневно.
— Не будешь, командир?
— Не буду. Свидание.
— А-а. — Он понимающе кивнул и качнул головой в сторону. — Тогда вон, у Дунькиной тележки, квас. Он тоже холодный.
Тот был замечательный. Холодный, кислый, с ледяной крошкой в кружке, и от него ломило зубы. Я выпил две.
* * *
До нашей встречи с Зоей в шесть оставалось два часа, и я потратил их на дело, к которому оказался совершенно не готов.
Вопрос стоял так: с чем идут к советской девушке?
В моё время всё было просто: заходишь в круглосуточный, берёшь букет в целлофане, бутылку красного, пачку презиков и никто не удивляется. Тут круглосуточных не было. Тут вообще ничего не было в том смысле, в каком я привык.
На углу Дерибасовской и какого-то переулка сидела бабка с ведром. В ведре стояли подснежники — мелкие, штук сорок, перевязанные по пять ниткой.
— Почём?
— Полтинник пучок, — сказала бабка, не глядя. — Три — рупь двадцать.
— Давайте три.
— Вам завернуть или так понесёте, кавалер?
Она смотрела на меня с той спокойной насмешкой, с какой пожилые женщины смотрят на молодых мужчин, делающих очевидные вещи. Я сказал, что заверну сам, и она хмыкнула.
Дальше был вопрос посерьёзнее.
Коммерческий магазин на Пушкинской я нашёл по витрине — там за стеклом лежало то, чего в полковой лавке не бывало никогда:
