Исцели мою душу - Олли Эш

доказательств эффективности. Без браслета её работа считалась бы недействительной.

Она застегнула обруч на запястье Айзека. Индикатор мигнул зелёным — синхронизация завершена.

Теперь магия.

Кира закрыла глаза и положила ладонь на грудь пациента. Туда, где у обычных людей бьётся сердце. У целителей сердце не просто бьётся — оно резонирует с магическим ядром, разлитым по всему телу. Можно сказать, у них два сердца. Одно качает кровь, второе — силу. И второе было важнее.

Она начала медленно, осторожно. Диагностическое погружение — первый уровень, поверхностный. Её магия скользнула под кожу, как тёплая вода, ища повреждения. Ожоги затянуты — роботы отработали безупречно. Нервные окончания восстановлены — спасибо регенераторам последнего поколения. Мышцы целы. Кости целы. Физически он был здоров. Но что-то было не так.

Кира погрузилась глубже.

И почувствовала это. На границе сознания и тела, там, где магия переходит в мысль, зияла пустота. Не повреждение. Отсутствие. Словно часть его души выгорела раньше, чем тело попало в аварию. Возможно, он начал умирать задолго до того, как транспортный узел взорвался.

А потом его магия ответила.

Это было не похоже на вчерашнее. Вчера она едва коснулась его и отшатнулась. Сегодня она была готова ждать и наблюдать. Но готовность не помогла. Его сила — слабая, затухающая, почти угасшая, — потянулась к ней сама, как растение к свету. Она узнала эту силу. Целительская магия. Такая же, как у неё, только другого оттенка — жёстче, грубее.

Их магии соприкоснулись.

Кира ахнула.

Это было похоже на электрический разряд — но не болезненный, а горячий, сладкий, разливающийся по венам. Её сила и его сила переплелись, как пальцы двух рук, и на мгновение она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он. Сердце забилось чаще. Дыхание сбилось. Она чувствовала его — не физически, а магически, — как чувствуют собственное тело. Его боль. Усталость. Его одиночество, такое глубокое, что у неё защипало в глазах.

И ещё она чувствовала... отклик. Его магия не просто реагировала на диагностику. Она звала. Тянулась. Жаждала контакта.

Жар поднялся от ладони к запястью, разлился по предплечью, добежал до сердца. Кира поняла, что сейчас произойдёт — тот самый резонанс, полный, неконтролируемый, — и отдёрнула руку.

Контакт разорвался.

Она сидела, тяжело дыша, как после долгого бега. Браслет на запястье Айзека пищал, выводя на экран скачок показателей: пульс участился, давление подскочило, мозговая активность выросла втрое. Всего на несколько секунд, но выросла. Орлов будет доволен — вот они, доказательства эффективности. Только не узнает, какого рода была эта эффективность.

Кира откинулась на спинку стула и закрыла лицо руками.

Что это было?

Она знала ответ. Просто боялась его признать. Резонанс. Настоящий, глубокий, такой, о котором шептались старые целители. Слияние магий. Полное раскрытие. И это произошло не просто с коллегой, не с равным. Это произошло с пациентом. С мужчиной в коме, который даже не мог дать согласие на контакт.

— Прости, — прошептала она. — Я не должна была...

Но перед кем она извинялась? Перед ним? Перед собой? Перед профессиональной этикой, которая категорически запрещала подобное? Этический кодекс целителей был однозначен: интимная связь с пациентом — пожизненное отстранение. Никаких исключений. Никаких смягчающих обстоятельств.

А то, что только что случилось, было интимнее любой физической близости. Магический резонанс оголял души. Она почувствовала его изнутри — и он, даже в коме, почувствовал её.

От этой мысли стало страшно.

Кира резко встала и отошла к окну. За стеклом расстилался мегаполис — многоярусный, сверкающий неоном, затянутый смогом. Транспортные дроны сновали между башнями, как металлические насекомые. Где-то там, в этом лабиринте стекла и бетона, жили люди. Умирали. Выздоравливали. И никто из них не знал, что в маленькой палате седьмого сектора одна целительница только что переступила черту.

Она заставила себя обернуться.

Айзек Кросс лежал всё так же неподвижно. Мониторы успокоились, показатели вернулись к норме. Но что-то изменилось. Ей показалось, или его дыхание стало глубже? И пальцы — они ведь были сжаты в кулаки, когда она вошла, а теперь лежат свободно?

— Ты слышишь меня? — спросила она.

Тишина.

— Если слышишь... — она запнулась. — Если слышишь, я не знаю, что мне делать. Ты — пациент. Я — твой врач. Между нами не может быть ничего, кроме профессиональных отношений. Но твоя магия... она отвечает. И моя отвечает. Я не знаю, почему. Никогда такого не было.

Она замолчала. Что она делает? Разговаривает с коматозником, как с подругой за чашкой кофе? Абсурд.

— Ладно, — сказала она. — Я вернусь вечером. После смены. Мне нужно... подумать.

Она уже взялась за ручку двери, когда что-то заставило её обернуться.

Айзек Кросс лежал в той же позе. Мониторы пищали ровно. Никаких изменений.

Она вышла.

Дверь закрылась с тихим шипением, отрезав седьмую палату от остального мира.

Кира не заметила, как прошла смена.

Пациенты, процедуры, консультации, отчёты. Четверо новых поступивших, двое переведённых в общую палату, один умер — мужчина с сердечной недостаточностью, его привезли слишком поздно, даже её магия не помогла. Обычный день в отделении смертников. Восемьдесят процентов.

Но мысли всё время возвращались к седьмой палате. К мужчине с татуировкой расколотого жезла. К его одиночеству, которое она почувствовала так остро, словно оно было её собственным.

К концу смены Кира приняла решение.

Она дождалась, пока Мина уйдёт на обход, сняла халат и снова пошла в седьмую палату. Не как врач. Как человек.

Он был там. Кира придвинула стул ближе к койке и села, положив руки на колени. Диагностический браслет она брать не стала. Никакой отчётности. Только она и он.

— Я не знаю, слышишь ли ты меня, — сказала она. — Говорят, пациенты в коме могут слышать голоса. Кто-то верит в это, кто-то нет. Я верю. Может, потому что я целитель. Или потому что мне так легче.

Она помолчала.

— Ты был военным целителем. Десять лет. Вытаскивал с того света бойцов, которые горели, тонули, подрывались на минах. Я читала твоё дело перед сменой. У тебя высший допуск. Три награды. Двадцать три благодарности от командования. И ни одного отказа. Ты никогда не говорил «нет». Никогда не уходил с поля боя, пока там оставался хоть один живой. Знаешь, что это значит?

Он молчал.

— Это значит, что ты выгорел, — ответила она за него. — Десять лет без отдыха, личной жизни, возможности сказать «я больше не могу». Ты отдавал всего себя, пока не осталось ничего. А потом