Исцели мою душу - Олли Эш

чувствуя ни радости, ни горя. Превращается в машину.

Она убрала планшет и уже собиралась уходить, когда заметила ещё один файл — прикреплённый в самом низу, без названия. Открыла.

Заметка из военного архива, датированная тремя годами ранее. Гриф «Для внутреннего пользования».

«Целитель Кросс подал рапорт о переводе в гражданский сектор. Причина: эмоциональное истощение. Рапорт отклонён командованием в связи с нехваткой специалистов его профиля. Рекомендовано продолжить службу».

Он пытался уйти. Три года назад, он уже знал, что умирает изнутри. Но ему не дали возможность восстановиться.

Кира резко выдохнула и захлопнула планшет.

— Вот почему ты сдался, — прошептала она. — Ты просил о помощи, а тебе сказали «нет».

Дверь архива открылась. На пороге стояла Мина — с неизменным журналом в руках и выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего.

— Вот ты где, — сказала она. — Орлов вызывает. Срочно.

— Что случилось?

— Не знаю. Но выглядит так, будто у него праздник. А когда у Орлова праздник — у кого-то траур.

Заведующий ждал её в своём кабинете. Это было просторное помещение с панорамным окном во всю стену — единственное такое во всём отделении. Вид открывался на центральный шпиль Корпуса, где располагались офисы страховых компаний и администрации. Орлов сидел за столом из чёрного стекла и перебирал голографические диаграммы — столбики, графики, проценты. При появлении Киры он улыбнулся, и улыбка эта была, как у акулы, почуявшей кровь.

— Проходи, садись, — он указал на стул напротив. — Есть новости.

Кира села. Мина осталась стоять у двери — то ли для поддержки, то ли на случай, если понадобится свидетель.

— Я получил отчёт из администрации, — начал Орлов, складывая пальцы домиком. — Квартальные показатели. Твоё отделение, Кира... как бы помягче выразиться?.. на дне. Семьдесят девять процентов смертности за последние три месяца. Это даже хуже, чем я ожидал.

— Это тяжёлые пациенты, — ответила она. — Вы сами присылаете мне тех, у кого минимальная надежда на спасение.

— И тем не менее. — Он развёл руками. — Бюджет не резиновый. Я дал тебе месяц, но честно говоря, администрация требует решения сейчас. Если ты не покажешь хоть какой-то результат в ближайшее время, отделение закроют не через месяц, а через две недели.

— Две недели?! — Кира подалась вперёд. — Это невозможно. Вы не можете...

— Могу, — перебил он. — И не я, а администрация. Я всего лишь передаю их решение. — Он помолчал, наслаждаясь эффектом. — Если, конечно, у тебя нет козыря в рукаве.

— Что вы имеете в виду?

— Твой таинственный пациент. Айзек Кросс. Красный код. — Орлов вывел на экран диаграмму. — Я посмотрел его показатели за первые сутки. Минимальная мозговая активность. Никакой динамики. Ты держишь его в отдельной палате, с личным мониторингом, с дополнительным оборудованием. Это расходы. А результата нет.

— Прошло меньше двух дней, — возразила Кира. — Он в коме. Вы же не ждёте, что он встанет и пойдёт через сутки?

— Я вообще ничего не жду, — холодно ответил Орлов. — Я говорю о фактах. Красный код, по протоколу, означает паллиативное наблюдение. Ты же нарушила протокол, перевела его в отделение и тратишь на него магию, которую могла бы потратить на пациентов с реальными шансами. Я задаю тебе прямой вопрос: есть ли у этого пациента перспектива? Да или нет?

Кира замялась. Резонанс. Жар. Движение пальцев, которое, возможно, ей померещилось. И его магия, которая тянулась к ней из темноты. Всё это не было доказательством. Но это было правдой.

— Есть, — сказала она.

— На чём основан твой оптимизм?

— На магическом резонансе, — ответила она. — У нас с ним целительский резонанс. Сильный. Это повышает шансы на пробуждение.

Орлов уставился на неё изучающим взглядом. Потом откинулся на спинку кресла и усмехнулся:

— Резонанс? Между целителями? Я слышал об этом. Легенды, не более. Ни одного задокументированного случая за последние пятьдесят лет.

— У меня есть показатели, — сказала Кира. — Когда я провожу сеанс, его мозговая активность повышается втрое. Браслет фиксирует.

— Покажи.

Кира вызвала данные на планшете и переслала ему. Орлов пробежал глазами по графикам, и его улыбка слегка поблекла.

— Это интересно, — признал он. — Но недостаточно. Мозговая активность на несколько секунд — не гарантия пробуждения. Мне нужны результаты. Если за две недели он не выйдет из комы, я спишу его в паллиатив. А вместе с ним — и твоё отделение.

— Две недели — слишком мало, — сказала Кира.

— Две недели — это самое лучшее, что у тебя есть, — отрезал Орлов. — Используй их с умом. И да, Кира... — Он посмотрел на неё поверх очков. — Если ты нарушишь этический кодекс при лечении этого пациента, я узнаю. И тогда даже резонанс тебя не спасёт.

Кира не ответила. Встала, кивнула и вышла из кабинета. Мина последовала за ней.

В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Две недели, — прошептала Мина. — Это безумие.

— Это Орлов, — ответила Кира. — Ему плевать на пациентов. Ему нужна эффективность на бумаге. Если я не разбужу Айзека...

— Разбудишь, — перебила Мина. — Ты же чувствуешь резонанс. Это не просто так.

— Он может не успеть. Две недели — это ничто для коматозника.

— Тогда сделай так, чтобы успел. — Мина положила руку ей на плечо. — Ты лучший целитель в этом корпусе, Кира. Не из-за магии. Из-за того, что ты не сдаёшься. И он не сдастся, если ты будешь рядом.

Кира открыла глаза.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Иди к нему. А с документами я разберусь.

Вечером она снова сидела у койки Айзека.

За окном сгущались сумерки — небоскрёбы зажигали неоновые вывески, отбрасывая в палату сине-розовые блики. Мониторы мерно пищали. Капельница отсчитывала капли. Кира придвинула стул ближе и положила ладонь на его руку — без магии, просто человеческое тепло.

— Я прочитала твоё дело, — сказала она. — Полностью. Знаю про мать, про отца, про академию. Знаю про десять лет на передовой без единого отпуска. И про рапорт, который тебе отклонили три года назад. Ты пытался уйти, а тебя не пустили.

Она помолчала.

— Я тоже пыталась уйти. Пару лет назад. Когда поняла, что восемьдесят процентов моих пациентов умирают, несмотря