Тень императора - Елена Валериевна Горелик
Андрей Иванович плотно зажмурился, то бледнея, то краснея. Альвийка сейчас уничтожала всё, чего он добился в русско-австрийских отношениях, а заодно и его карьеру. Обычно канцлер был скрытен, но сейчас на его лице отражалась такая буря эмоций, что регентша едва удержалась от довольной усмешки… Союз с Австрией был полезен только в двух аспектах: войны с турками и противостоянии Англии на континенте. Но уже который год Россия не уставала отбиваться от попыток австрийцев заставить её отказаться от собственных интересов в угоду венской политике. А последний кунштюк императора Карла вообще не лез ни в какие ворота. Мало того, что о факте переговоров австрийцев с турками в Петербурге узнали от короля Пруссии, так император ещё стал предлагать османам вместо Белграда Тавриду и Очаков. Мол, мы в союзе, и завоевания как бы общие. С султана Махмуда взятки гладки, он, судя по всему, кроме корана, ничего никогда не читал. Но неужели в Шёнбрунне рассчитывали, что императрица-регент отдаст завоёванное за одну только возможность дружить с Австрией?
Раннэиль решила, что небольшая взбучка, устроенная Карлу Габсбургу через его посла, не повредит. И пусть Остерман думает, что угодно. Захочет остаться при власти — ужом извернётся, но убедит Вратислава повлиять на императора, дабы не терял чувство меры. Россия Австрии нужна не меньше, чем Австрия России, и забываться не следует ни одной стороне.
— Я не замедлю донести слова вашего императорского величества до сведения моего государя, императора Карла, — с поклоном ответил Вратислав. Тон его был сожалеющий: старик прекрасно понимал неловкость ситуации, но был обязан до конца отстаивать позицию своего правительства.
— Я вас более не задерживаю.
Даже то, что императрица не подала напоследок руку для целования, имело огромное дипломатическое значение: Россия собой помыкать не позволит. Мол, хотите с нами союзничать — будьте добры вести себя как подобает союзникам, а не господам. И это тоже вскорости будет донесено до императора и его министров. Ну, а теперь, когда посол Империи покинул зал, следует выдержать сражение с верным имперским вассалом.
— Андрей Иванович, — она решила не ждать, пока нарыв перезреет, и провести, если так можно выразиться, хирургическое вмешательство. — Извольте следовать за мной.
Вот теперь, как это ни странно, ей следует проявить политическую гибкость. Сделав резкое заявление австрийцам, она обязана была оставить им открытую дверь для примирения, и таковой дверью должен стать именно Остерман. Гнать его рановато, да и опасно — слишком уж во многие тайны политики Петербурга он вовлечён. Но и чрезмерной воли давать нельзя. Раннэиль уже едва хватало терпения вышибать со сладких должностей его ставленников-немцев, зато у Остермана доставало упорства приглашать из германских княжеств новых знакомцев. Этому следовало положить конец, не поднимая особого шума.
Нелёгкое наследие оставил ей покойный супруг. Но она справляется.
Пока — справляется.
* * *
— Дамы, — Раннэиль на пару секунд остановилась на пороге кабинета, — оставьте нас.
Знатные женщины — княгини, графини и прочие баронессы — безмолвно присели в реверансе и удалились. Хорошо она их вышколила. Ранее, бывало, трепали языками во время официальных церемоний, а сейчас, гляди-ка, по части послушания почти сравнялись с альвийками.
А в кабинете сердце невольно дрогнуло и отозвалось мгновенным, едва ощутимым покалыванием под лопаткой. Здесь, даже месяцы спустя, ещё хранился запах. Его запах. Раннэиль было больно приходить сюда, но нужно работать с бумагами, проводить приватные приёмы. Не в личных же покоях это делать… Сколько вечеров они провели за этим массивным столом… Сейчас она, плавным шагом пройдя через всю не слишком просторную комнату, заняла ставшее привычным место — в простом деревянном кресле с подушкой.
— Присаживайтесь, Андрей Иванович, — прежним ровным тоном произнесла она, скупым жестом указав канцлеру в сторону единственного стула. — Разговор будет серьёзным.
— Ах, ваше величество, как вы были неосмотрительны! — Остерман, едва присев, дал выход своим чувствам. — Австрия — едва ли не единственный наш верный союзник в борьбе с турками и происками Версаля, а вы изволите отчитывать имперского посланника, словно провинившегося лакея!
— Император подал к тому достаточный повод, Андрей Иванович, и давайте закончим обсуждение этой темы, — альвийка медленно провела ладонью по сукну, покрывавшему стол, давая канцлеру внятный тому знак, что здесь уступок не будет. — Нам с вами иное решить следует. Первое — насколько император в действительности готов к дальнейшей кампании против осман, и насколько вы сами готовы поспособствовать продолжению совместных военных действий. Сепаратный мир за нашей спиной мало похож на дружественную политику.
— Кабинет императора склоняется к мнению, что продолжение войны становится накладным, — пряча взгляд, ответил Остерман.
— В каком смысле?
— Во всех, ваше императорское величество. Империя несёт и денежные, и политические потери. Белград, можно считать, уже турецкий, и император опасается, что дальнейшие военные действия приведут к утрате Хорватии.
— А сражаться до победы имперцы не пробовали? — губы императрицы тронула жёсткая усмешка. — Можно попытаться передать командование южной армией тому же принцу Евгению Савойскому, например, а не держать его в бездействии, ожидая нападения французов.
— Французов удерживает от новой атаки на империю едино лишь грозное имя принца Савойского, — напомнил его светлость канцлер. — Впрочем, я понял, на что изволит намекать ваше величество. Имя генерала Ласси с некоторых пор у них так же в уважении. Но и Ласси мы не можем отозвать, не нарушив договора.
— Отчего же — не можем? Войско уходит на зимние квартиры, что тут странного. По весне отправим его к границам прекрасной Франции. А чтобы в Версале вернее поняли наши намерения… Впрочем, предоставьте это мне.
— Матушка государыня, — почти без акцента проговорил Остерман, горестно вздыхая. — Неужто вы хотите меня, и без того хворого человека, вовсе свести в могилу, вынудив указывать венскому императору? Да кто я таков, чтобы столь высокой особе выговоры делать? Ох, грехи мои тяжкие… — из его бесстыжих глаз градом покатились слёзы. — Уйду я, ваше величество, стану в отставку проситься…
— Стало быть,
