Вторая жена поневоле - Лия Султан
И вдруг... шум со стороны калитки. Вбегает Омар — весь бледный, как мел, а глаза круглые, растерянные.
— Анашым, анашым! — кричит он сквозь слезы.
Я мигом поднимаюсь, все бросив, и бегу к нему.
— Что случилось, Омар? Где Арман?
— Арман... Арман... — задыхается. — Бежим, — берет меня за руку и ведет на улицу.
Мы пробегаем мимо трех домов, заворачиваем за угол, и мои глаза раскрываются от ужаса. За детскими спинами я сначала вижу маленькую босую ногу и наконец лицо Армана.
— Арман! — истошно кричу я, увидев лежащего на земле сына в окружении детей из округи. Его маленькую ножку проткнул насквозь кусок арматуры, и вокруг кровь... много крови.
— Анашым... — плачет он и бледнеет на моих глазах.
— Скорую вызовите! — ору я на всю улицу. — Пожалуйста, вызовите скорую!
Я дурниной кричу, прижимая к груди моего мальчика, и шепчу ему, что все будет хорошо, сейчас приедут врачи и помогут ему. Я боюсь поднимать его, чтобы железо не вошло глубже. Он уже не может говорить и как будто засыпает, но я громко прошу его не закрывать глаза, не уходить, бороться...
В этот момент я молюсь не только Аллаху, но и всем богам на земле. Он сейчас такой маленький, такой хрупкий, как в те дни, когда я их обоих держала на руках и убаюкивала.
Со дворов выбегают соседи, кто-то говорит, что скорая уже едет, кто-то ворчит, что рано или поздно на эту арматуру кто-то должен был налететь, кто-то из мужчин спрашивает, как это случилось.
Детские голоса перебивают друг друга, пока один из мальчишек не говорит:
— Заман сказал Арману и Омару, что их мама «жалеп» (каз. — проститутка, распутница), потому что к ней мужчины приезжают.
— ...И Арман с ним подрался, — добавляет другой мальчишка. — Заман толкнул его, и он упал сюда.
— Мама, — зовет меня сын и замолкает, а я еще сильнее прижимаю его к груди и целую в лоб.
Я потеряла счет времени.
Кажется, прошла вечность, а на самом деле всего несколько часов. Я сижу на жестком пластиковом стуле в коридоре больницы, и мои глаза прикованы к одной точке. Где-то там, на другом этаже, лежит мой сын. Мой маленький Арман.
Операция закончилась. Мне сказали, что кусок арматуры извлекли, рану зашили, потерю крови восполнили. Но он еще не очнулся. Он в реанимации, и я не могу к нему зайти. Только сидеть здесь и ждать. Ждать, когда кто-нибудь выйдет и скажет: «Все хорошо. Он пришел в себя».
Я смотрю в одну точку на серой стене с трещинами и облупившейся штукатуркой. Мое тело онемело. Спина затекла, ноги как вата. Я даже не чувствую голода или жажды — только давящую боль внутри, которая разрастается и растекается по венам черными полосами.
Омара забрала к себе Раушан-тате. Когда я садилась в скорую вместе с Арманом, Омар так кричал, так рвался за мной, что у меня сердце разрывалось на куски. Я выскочила на секунду, обняла его мокрое от слез лицо и сказала:
— Мы вернемся, балам. Все будет хорошо. Ты будешь слушаться Раушан-тате, хорошо? Я скоро приеду. С Арманом. Обещаю.
Он кивал, захлебываясь рыданиями, а я уже бежала обратно к машине.
Теперь я сижу здесь и чувствую, как за одну эту ночь постарела на десять лет. Вспоминаю, как в детстве Арман всегда был моим защитником. Ему было всего четыре, когда Мухтар, выпив лишнего, в очередной раз замахнулся на меня. Арман выскочил между нами, раскинул свои крошечные ручонки и закричал: «Не трогай маму!» Тогда Мухтар опешил, а я схватила сына и убежала в другую комнату. Даже сейчас, когда такой же ребенок оскорбил меня, он бросился защищать мою честь. Мой маленький джигит. Он не должен был.
Я прижимаю ладонь к лицу, пытаясь сдержать слезы, но они все равно текут сквозь пальцы.
Медсестры проходят мимо, не обращая на меня внимания. Я здесь уже так долго, что они привыкли. Наверное, такие, как я, — матери с больными детьми — сидят здесь каждый день. Часами. Сутками.
Где-то глубоко в груди теплится надежда, что скоро все будет хорошо. Что врач выйдет и скажет: «Он очнулся, переводим в палату». Но время тянется мучительно медленно.
Веки тяжелеют. Я клюю носом, потом резко вскидываю голову, заставляя себя не спать. Нельзя спать. Я должна быть здесь, когда он откроет глаза. Он должен увидеть меня первой. Он должен знать, что я рядом.
Но тело предает. Усталость наваливается, и я снова закрываю глаза. Проваливаюсь в липкое, тревожное забытье, где кто-то кричит, где я бегу по темной улице, где арматура торчит из земли, как кровавый клык...
И вдруг сквозь сон я чувствую тепло. Чужую руку на своем плече.
Я резко открываю глаза.
В больничное окно бьют первые лучи солнца. Они скользят по моему лицу, и я щурюсь, не сразу понимая, где нахожусь. А потом поворачиваю голову и вижу кайнагу Алихана.
Он стоит рядом со мной, и его широкая ладонь лежит на моем плече. Брат мужа выглядит так, будто не спал всю ночь. Он приехал из Алматы за одну ночь.
— Аселя, — только и говорит он.
Я встаю. Ноги подкашиваются, но он поддерживает меня, не давая упасть.
И тут меня прорывает.
От переполняющих чувств - усталости, страха, отчаяния - я начинаю плакать. Слезы текут ручьем, я закрываю лицо ладонями и всхлипываю, не в силах остановиться.
В следующую секунду я чувствую, как сильные мужские руки обнимают меня. Прижимают к себе. Одна его рука лежит на моей спине, другая — гладит мои волосы, путаясь в прядях.
— Тише, тише, — говорит он хрипло. — Я здесь. Я помогу.
Я утыкаюсь лицом в его грудь и плачу, плачу, выплескивая весь тот ужас, что накопился за последние часы. Я забываю про свекровь, про ее угрозы, про то, что Рамазановы хотят забрать детей.
Я помню, как вчера, когда мы уже были в больнице, я связалась с Раушан-тате по городскому телефону и попросила взять мой телефон, найти там контакты
