Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг
Откуда деньжата, я ей не сказал.
Она бы меня съела, если б узнала.
Ингеборга таким не занималась.
Мухлеж, припечатала бы и все.
Пришлось сказать, что лесопилка ушла в плюс.
Да. Где двое встретятся да слюбятся, там земля качнется да таинство начнется.
Это слова моей мамы. Она мне так сказала, когда я еще мальчишка был. Так с ней бывало, хлопнет прямыми ладонями друг о друга, и потекут слова наружу. За этими наверняка есть своя история, но я никогда не спрашивал, что она имела в виду. О таком мы с мамой не говорили.
А вспомнились они мне в день, когда я встретил Ингеборгу. До того я про них ни разу не думал, а тут они в секунду всплыли в голове, и мне стало понятно, о чем мама говорила.
Мне шел двадцать девятый год.
Стоял октябрь, пологий склон светился охрой.
С того дня женщин, кроме Ингеборги, у меня не было.
Он поселился в дренажной трубе под дорогой.
Собрался там залечь, зиму переспать. Ишь ты.
Я обул сапоги и пошел в сарай. Оддо возился с сетью, сидя на табурете. Запрокинул голову и взглянул на меня. Я открыл шкаф с тряпками, достал драную майку и окунул ее в ведро с морилкой.
– Будешь делать что? – спросил Оддо.
– Ничего, – отмахнулся я.
Не зверь, а паскуда. Хрюкает, пыхтит и сует свой поганый нос во все окрестное дерьмо. С футболкой наперевес я дошел до трубы, нагнулся и стал махать своей тряпкой. И он не заставил себя ждать, притопал, злой, упрямый, высунул наружу коричневый нос с белой полосой между черничинами глаз.
Я размозжил ему башку тяжелым камнем. Оглянулся и увидел, что позади меня стоит Оддо. Метрах в десяти, не больше.
– Хорошо, – кивнул он.
Это все случилось с месяц назад, осень только начала свои показы в нашей долине. Было раннее утро. Всю ночь лило как из ведра, нахлебавшиеся воды деревья стояли черные-черные.
По дороге домой, когда мы с Оддо уже вышвырнули дохляка в реку, мне вспомнились слова Ингеборги, как она однажды сказала мне:
– Ты, Толлак, барсук барсуком.
Иной раз Ингеборга ездила в город, чтобы посидеть с приятельницами в кафе. Выброшенные время и деньги, говорил я. Сидите там и строчите сплетни, как швейные машинки.
Меня это так злило, что мозги закипали.
Бабские фокусы.
Отвозил ее чаще всего я. У нас тогда еще «вольво» была.
От нас до города полтора часа, не меньше, а обстановка в машине была накаленная. Ингеборга такая причипурившись, сама на себя не похожая, чисто краля ресторанная: губы красным намазаны, клипсы в ушах, помню, я думал, эту цацу я не знаю.
Пока она сидела в кафе, я шел на пристань, к знакомому рыбаку за креветками. Он всегда был на месте, стоял в пришвартованной лодке в рыжей куртке или комбезе, положив одну руку на бортик, спрашивал, сколько, и столько взвешивал.
Я когда в последний раз в город ездил, искал его.
Спросил другого продавца, крабового:
– Эрлинг? – и поднял голос в конце, типа знак вопроса поставил.
– Угу, – сказал крабовый.
– Его нет сегодня.
– Нету. Его в прошлом году зажало между лодкой и причалом, и с концами.
Так что теперь у меня в городе знакомых никого.
Два часа довольно, говорил я. Нельзя бесконечно торчать в кафе, ублажать себя сверх меры и выбрасывать на ветер деньги и время.
Она не соглашалась на мои условия. Всегда была сердитая и упрямая во время этих вылазок. Нам нужна вторая машина, заявляла она, чтобы я могла перемещаться сама. Я даже ничего на это не отвечал. Пусть сама подумает, что за дичь она несет. Потом, бывало, выжду дня два, зайду к ней на кухню и говорю такой:
– Вторая машина, да?
– Толлак, заткнись, – говорила она, – закрой свой рот.
Подруженций ее я не знал и знать не хотел. Как зовут, где живут, ничего мне не известно.
Но иной раз я думаю о них.
Они явились на похороны. Жали мне руку. Соболезнуем вам, говорили.
Ваша жена была очень хорошим человеком.
Сели в церкви за нами с Яном Видаром и Хиллеви.
Плакали.
Они знали мою жену.
С неизвестной мне стороны.
Уйма времени уходит поладить с самим собой.
Но все же удается. В конце концов.
И вот всё, что ты в жизни сделал, что видел, все, с кем судьба сводила, стоят перед тобой, и все на своем месте. Хорошее и плохое бок о бок. Всё по местам и всё вперемешку. И ты чувствуешь себя наконец-то с собой в ладу.
Я сейчас в этой точке.
Давайте, черные псы, прибегайте.
Мне все равно.
Я вон полешко в огонь подложу.
В шкафу стоит бутылка.
Скоро они появятся из-за поворота. Хиллеви и Ян Видар.
И я все расскажу.
Оддо.
Слушай, сказал я.
Она стояла на кухне, ощипывала куропаток. Помню, их в тот год было много, я всю осень их приносил. И тогда тоже вернулся с гор с целой охапкой птичек.
– Да?
Я снял шапку и подошел к Ингеборге. Пришвартовался необычно, бортом, я ж понимал, что собираюсь сказать и что по-всякому можно мои слова принять. Я обнял ее за талию, поверх фартука, она удивилась, это я запомнил, потому что у нас такого в заводе не было.
Мне жену полапать темнота нужна. На свету я смущался.
– Слушай, – повторил я.
– Да?
На этот раз она обернулась. К щеке прилипла прядка волос, Ингеборга дунула на нее, хотела убрать. Она стояла с грязным ножом в руке, пахла освежеванной дичью, с ножа капала кровь, на лбу блестел пот. Позади нее на столешнице лежали распотрошенные тушки.
– Я так просто. – Я отстранился от нее и подсел к столу. – Кофе есть?
– Да. – Она показала на кофейник.
Я налил себе полную кружку, спросил, не налить ли ей, она помотала головой. Наверняка поняла, что я пришел с разговором, и молча ждала с ножом в руке, опершись о столешницу, не сводя с меня глаз.
– Видишь, – сказал я и отхлебнул глоток едва теплого кофе. – Я тут пока пилил, думал кое о чем.
– Вижу.
– Да еще бы, видишь, конечно, – зачастил я. –
