Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева
— Алиса? — Лена подошла, села рядом. — Ты в порядке? У тебя лицо красное.
— Жарко, — выдавила.
— На улице +20.
— Мне жарко.
— Ты смотришь на Яра. И на Настю.
— Я смотрю на всех.
— Нет, ты смотришь только на них. И кулаки сжимаешь.
Я перевела взгляд на свои руки — костяшки побелели. Я не замечала, когда это случилось. Внутри поднималась волна — горячая, тягучая, как лава. Я не могла её назвать. Не могла понять. Но тело знало.
— Отпусти, — сказала Лена, погладила меня по руке. — Не надо ломать мебель.
Я разжала пальцы. Но внутри — буря. Я не понимала, что это. Не могла назвать. Но тело горело.
Яр и Настя танцевали. Его рука скользнула ниже по её спине — почти на поясницу. Она прижалась ещё ближе, положила голову ему на плечо. Он что-то шепнул, и она засмеялась — высоким, кокетливым смехом.
И внутри что-то оборвалось. Не струна — цепь. Я встала. Кресло скрипнуло, отъехало назад. Я подошла к ним. Схватила Яра за руку — резко, сильно. Оттащила от Насти. Она охнула, потеряла равновесие, но удержалась на каблуках.
— Алиса, что... — начал Яр.
Я поцеловала его. Прямо при всех. В губы. Страстно, жадно, как в ту ночь, когда мы танцевали на Купальском лугу. Как тогда, когда он впервые пришёл ко мне в спальню. Я чувствовала его губы — тёплые, мягкие, пахнущие дымом и мятой. Мои руки вцепились в его плечи, в рубашку, в волосы. Он замер на секунду — я чувствовала, как его тело напряглось — потом ответил. Обнял за талию, притянул ближе.
Настя охнула и отошла. Гости зааплодировали. Кто-то свистнул. Лена свистела громче всех, стоя на крыльце.
Я отстранилась. Дышала тяжело, сердце колотилось где-то в горле. Ожог на запястье пульсировал — сильно, ярко, золотым. Внутри всё ещё бурлило — непонятное, горячее, чужое. Но это было живое.
— Ты... ты почувствовала? — спросил Яр, глядя в глаза.
— Я не знаю, что это было, — выдохнула, не отводя взгляда. — Просто... не трогай её. Не смей. Не при мне.
— Это ревность, — сказал он.
— Это не ревность. Это...
— Что?
— Не знаю. Но не трогай. Не хочу, чтобы ты прикасался к другим. Не хочу, чтобы ты улыбался другим. Не хочу, чтобы ты смотрел на других.
— Это и есть ревность, Алиса.
— Замолчи.
Мы стояли посреди террасы, тяжело дыша. Лена подошла, взяла меня за руку.
— Пойдём, — сказала она тихо. — Отойдём.
Она отвела меня в сторону, к качелям. Я села, обхватила колени руками. Внутри всё ещё бурлило — непонятное, горячее, чужое.
— Алиса, — сказала Лена, садясь рядом. — Ты ревновала. Это эмоция. Самая сильная. Значит, чувства не умерли, они заблокированы. Но они есть.
— Не говори ерунды.
— Я не говорю. Я констатирую факт. Ты только что оттащила его от другой женщины и поцеловала при всех. Это не поведение робота. У роботов нет ревности.
— У меня был инстинкт. Как у животного, которое охраняет свою территорию.
— Алиса, — она взяла меня за подбородок, повернула к себе. — Животные не целуются. Они кусаются.
Я промолчала. Ожог пульсировал. Я провела по нему пальцем — горячий, живой.
— Поехали домой, — сказала Яру, который стоял у мангала и смотрел на меня.
— Хорошо.
В шесть вечера ехали в такси молча. Водитель — молчаливый мужчина в кепке — включил радио. Играла та же песня, что и на дне рождения. Я смотрела в окно на убегающие огни, на лес, который темнел. Яр — на меня. Иногда я чувствовала его взгляд — тяжёлый, вопросительный.
— Алиса, — сказал он.
— Мм?
— Ты почувствовала ревность. Или собственничество. Это чувство. Настоящее.
— Это инстинкт. Как у собак.
— У собак нет ревности. У собак есть инстинкт размножения и защиты территории. А ревность — это человеческое. Сложное. С примесью страха потери.
— Я не человек. Я пустота.
— Ты — человек, который только что при всех меня поцеловал. Так, как не целовала даже до проклятия.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет, — он взял меня за руку. — Ты вцепилась в меня, как будто боялась, что я исчезну.
— Я не боялась. Я...
— Что?
— Не знаю. Не хотела, чтобы она тебя трогала.
— Это и есть ревность.
— Может быть.
Он сжал мои пальцы. Я не отняла.
Вечером, в девять, я не спала. Лежала в кровати, смотрела в потолок, на проектор звёздного неба. Белые точки кружились, как снежинки. Ожог на запястье светился золотом — не бледным, как днём, а ярким, пульсирующим. Я провела по нему пальцем — горячий.
— Ты не спишь? — раздался голос Яра из-за стены.
— Нет.
— Я тоже. Думаю о тебе.
— О чём именно?
— О том, как ты меня поцеловала. Как смотрела. Как дрожала.
— Я не дрожала.
— Дрожала. Я чувствовал.
Тишина. Потом я встала. Накинула халат — тот самый, махровый, розовый. Прошла в гостиную.
Он сидел на диване, обхватив колени руками. В темноте его глаза блестели — карие, человеческие, с золотыми искрами. Кощей спал у него на коленях.
— Яр, — сказала.
— Что?
— Попробуй ещё раз.
— Что попробовать?
— Разбудить меня. Разморозить.
Он осторожно переложил кота на подушку, поднялся. Подошёл. Взял меня за лицо руками — ладони горячие, шершавые.
— Ты уверена?
— Нет. Но попробуй.
Он поцеловал меня. Нежно, медленно, как в Нави. Без напора, без требований. Я отвечала — не страстно, но и не равнодушно. Просто двигалась за ним. Чувствовала его губы, его дыхание.
— Идём в спальню, — шепнул он.
— Идём.
Он зажёг свечи — те самые, красные. Я не спрашивала, где он их взял. Наверное, Марфа дала. Мы раздели друг друга — медленно, не торопясь. Я чувствовала его руки на своей коже: скользят по плечам, по спине, по животу. Его губы на шее — горячие, влажные. Его дыхание — прерывистое, частое.
Тело отзывалось — жар разливался по груди, мурашки бежали по рукам, пульсация внизу живота становилась всё сильнее. Я закрыла глаза, пытаясь поймать ту искру, которая была раньше. Но внутри — пустота. Как в колодце, из которого
