Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

всё-таки что-то. В ней бывают огни, деревья, собственное отражение, редкие дома, человек на платформе, который неизвестно кого встречает. Здесь не было даже чёрного цвета. Стекло исчезло. За рамой начиналось пустое место, которому не требовались ни расстояние, ни погода.

Поезд остановился.

Не затормозил. Просто перестал ехать. Колёса замолчали одновременно, стаканы не звякнули, пассажиров не качнуло вперёд. Будто движение им всё это время только снилось, а теперь кто-то выключил звук.

Варвара Семёновна собирала постельное бельё. Срывала простыни, сворачивала одеяла, вытаскивала подушки из наволочек. Делала это быстро и сердито, словно конечная станция была не концом мистического путешествия, а обычной причиной, почему опять придётся считать полотенца.

— Помогаем, — сказала она.

Никто не двинулся.

— Я кому сказала?

— Мы пассажиры, — напомнил Лёха.

— Уже почти нет.

— Тогда тем более поздно воспитывать.

Варвара Семёновна бросила ему свёрнутую простыню.

— В мешок.

Лёха поймал.

— Вот так всегда. Сначала человек разговаривает с дочерью после восьми лет молчания, потом работает с бельём.

— Жизнь не обязана выдерживать ваш жанр.

Тамара Игоревна сняла наволочку со своей подушки. Виктор Петрович застегнул ремни аккордеона. Никита закрыл блокнот. Аля взяла со стола телефон, который впервые за всю дорогу выглядел не сломанным, а просто старым.

Михаил не двигался.

Перед ним лежало всё, что поезд позволил принести обратно: красный состав без колеса, серая мамина шапка, банка смородинового варенья, чёрная тетрадь Иры. На соседней полке стояло то, что принесли остальные: аккордеон, контейнер Тамары, пустой пакет Лёхи, книга «Мокрая птица».

Вещи выглядели виноватыми. Как люди после вечеринки, которые утром не знают, кому принадлежит чашка, кто разбил тарелку и почему в ванной лежит чужой носок.

На стене всё ещё проступали слова:

СТАНЦИЯ, КОТОРОЙ НЕТ

Лёха потрогал буквы пальцем.

— А если её нет, как мы прибыли?

— По расписанию, — ответила Варвара Семёновна.

— Убедительно.

Двери вагона открылись.

За ними не было платформы. Не было рельсов. В проходе стояли шесть обычных дверей. Разные, будто их вытащили из разных домов и поставили в ряд.

Первая — белая, с потёртой ручкой и следом от собачьих когтей внизу.

Вторая — коричневая, покрытая дешёвым лаком, с цифрой 48.

Третья — металлическая, с двумя замками и наклейкой службы доставки.

Четвёртая — тонкая межкомнатная дверь, исписанная чёрным маркером.

Пятая — стеклянная, за ней виднелся письменный стол.

Шестая была тёмной и гладкой. Без ручки.

— Это что? — спросила Тамара Игоревна.

— Выходы, — сказала проводница.

— Наши?

— Если не перепутаете.

— А шестая? — спросил Михаил.

Варвара Семёновна посмотрела на тёмную дверь.

— Ваша.

— Почему без ручки?

— Потому что вы всё ещё ждёте, что кто-нибудь откроет с другой стороны.

Лёха тихо присвистнул.

— Хорошо зашла.

— Алексей Павлович.

— Молчу.

На белой двери с царапинами появилась табличка:

ГРОМОВ В. П.

Виктор Петрович поднялся.

Аккордеон был тяжёлый. Он перекинул ремень через плечо, поправил воротник рубашки и посмотрел на остальных. У него было лицо человека, который хочет произнести прощальную речь, но понимает, что прощальные речи чаще всего нужны тому, кто говорит.

— Ну, — сказал он.

— Ну, — ответил Лёха.

— Я, наверное…

— Идите, Виктор Петрович, — сказала Аля. — А то сейчас начнёте красиво.

Он улыбнулся.

— Спасибо.

— Не за что.

— За это тоже.

Виктор Петрович взялся за ручку. Дверь открылась.

За ней была его квартира. Утро. На столе кружка с уткой, возле окна пустой стул Нины. На стене висели часы. Обычные, круглые, показывали восемь двадцать.

Телефон лежал на подоконнике. На экране — номер районного дома культуры.

Виктор Петрович увидел.

— Они позвонят? — спросил он.

— Может быть, — сказала Варвара Семёновна.

— А если нет?

— У вас есть их номер.

Он кивнул.

Потом посмотрел на пустой стул.

— Нина бы сказала, что аккордеон в прихожей мешает.

— Поставите в комнате, — сказала Тамара.

— Там тоже мешает.

— Значит, всё правильно.

Виктор Петрович шагнул через порог. Дверь закрылась.

Его полка сразу стала пустой.

Не как полка Курбатова. Там оставалось ощущение вычеркнутого человека. Здесь просто освободилось место, на котором недавно кто-то сидел. На столике осталась вмятина от кружки.

Тамара Игоревна вскрикнула:

— Его имя!

— Что? — спросил Михаил.

— Я помню. Виктор Петрович Громов. Помню.

Варвара Семёновна поправила мешок с бельём.

— Он вернулся. Теперь можно помнить без разрешения поезда.

На коричневой двери появилась табличка:

СЕЛИВАНОВА Т. И.

Тамара Игоревна взяла контейнер.

За дверью ждала прихожая Тамары. На тумбочке мигал телефон. Семь пропущенных вызовов от дочери.

Из комнаты кричала внучка:

— Бабушка! Ты где?

Тамара закрыла глаза.

— Здесь, — ответила она.

Внучка, конечно, не услышала.

Тамара шагнула в прихожую. Из комнаты снова крикнули:

— Ба!

— Иду! — сказала она уже громче.

Дверь закрылась.

Следующая — металлическая.

КРУГЛОВ А. П.

Лёха нахмурился.

— Я вообще-то Лёха-Пельмень.

— В паспорте этого не указано, — сказала Варвара Семёновна.

— Упущение государства.

За дверью была лестничная площадка. Утро, серые стены, велосипед у батареи. Лёха стоял перед квартирой дочери. На коврике лежала посылка. В руке его настоящий телефон уже показывал сеть.

Сообщение Полине всё ещё было набрано:

Полина, завтра напишу коротко, как обещал. Сейчас просто фиксирую, чтобы не струсить. Отвечать не надо.

Лёха остался только с телефоном.

Он посмотрел на вагон.

— Если всё получится, я не буду никому рассказывать, что плакал в таксофоне.

— Мы расскажем, — сказала Аля.

— Вот поэтому нельзя привязываться к молодёжи.

Он шагнул на лестничную площадку. Дверь закрылась.

Телефон Али завибрировал раньше, чем появилась её табличка.

МОРОЗОВА А. О.

Тонкая дверь с надписями приоткрылась.

За ней была её комната. Не та белая, где можно не отвечать. Настоящая. Беспорядочная, душная, с кружкой на столе, одеждой на стуле и серым утром за окном.

На кровати сидела мать Али. В пальто. Видимо, приехала ночью и не решилась разбудить. Или не смогла.

Она спала сидя, прислонившись к стене. В руке телефон. На экране открыто сообщение:

Я жива. Не могу говорить. Просто знай.

Аля застыла.

— Она приехала, — сказала она.

— Похоже, — ответил Михаил.

— Я могу не выходить?

Варвара Семёновна впервые за всю дорогу ответила не сразу.

— Можете.

— И что будет?

— Ничего.

Аля посмотрела на тёмную дверь Михаила.

— То самое ничего?

— Оно везде одинаковое. Только входы разные.

Аля стояла, не двигаясь.

Мать за дверью шевельнулась во сне. На пол упала перчатка.

Аля тихо выругалась.

— Ладно.

Она шагнула к двери. Потом обернулась к Михаилу.

— Вы в среду не опоздаете.

— Не опоздаю.

— Не обещайте.

Он кивнул.

— Приеду в девятнадцать ноль-ноль.

— Вот.

Она посмотрела на Никиту.

— А вы не пишите про меня.

— Не буду.

— Совсем?

— Совсем.

— Странно. Даже немного обидно.

— Могу записать одну фразу.

— Нет.

— Хорошо.

Аля вошла в комнату.

Наклонилась, подняла материнскую перчатку. В этот момент женщина проснулась.

— Аля?

Дверь закрылась прежде, чем Михаил услышал ответ.

Стеклянная дверь была следующей.

ШРАМ Н. С.

За ней стоял письменный стол. Ноутбук, кружка с засохшим кофе, пыльная лампа, стопка неоплаченных счетов. На экране была открыта папка «новое».

Рядом лежал телефон. Одно непрочитанное письмо от издательства:

Никита, вы прислали пустой файл. Продублируйте рукопись.

Он взял книгу «Мокрая птица».

Подержал в руках.

Потом положил