Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

на полку вагона.

Он взял чистый блокнот, оставив старую книгу.

— Оле напишете?

— Нет.

— Почему?

— Она ничего не просила.

Никита шагнул в кабинет. Дверь закрылась.

Остались Михаил и Варвара Семёновна.

Пустой вагон выглядел больше. Полки, на которых недавно лежали люди, стали обычными кусками дерева и металла. Исчезли голоса, запахи, чужое дыхание, шум пакетов. Даже воздух остыл.

— Вот и всё, — сказала проводница.

— А вы?

— Я на работе.

— Вы когда-нибудь выходите?

— Не задавайте вопросы, на которые у вас нет времени.

Она начала снимать последнюю простыню — с места Михаила.

— Подождите.

— Что?

— Я ещё здесь.

— Постель уже нет.

— Очень гостеприимно.

— Конечная.

Она свернула простыню и сунула в мешок.

На столе перед Михаилом лежали его вещи.

— Забирайте одно, — сказала Варвара Семёновна.

— Почему одно?

— Потому что вы едете в жизнь, а не открываете музей собственной боли.

— Это мамина шапка.

— Знаю.

— Варенье.

— Вижу.

— Тетрадь Иры.

— Я умею различать предметы, Рябинин.

— И поезд Артёма.

— Не Артёма.

— Он дал.

— Артём со станции дал. Настоящий сын может не вспомнить эту игрушку.

Михаил посмотрел на красный состав.

— Тогда тем более надо взять.

— Зачем?

— Показать.

— Опять доказательство?

Он замолчал.

— Вы всю дорогу собирали вещи, — продолжила Варвара Семёновна. — Чтобы потом прийти к живым и предъявить: смотрите, я страдал правильно. Вот шапка, вот поезд, вот тетрадь, вот строки на билете. Человек с чемоданом убедительных причин.

— Я не собирался…

Она посмотрела.

— Собирался.

Михаил взял мамину шапку. Прижал к лицу. Она пахла вагоном, яблоками и немного пылью. Мамин запах почти исчез.

— Если оставлю, я её забуду?

— Вы и так забудете многое.

— Прекрасно.

— Она не в шапке.

— Знаю.

— Тогда почему держитесь?

— Потому что в голове вещи стираются. А это можно потрогать.

— Можно. Пока ткань не съест моль, пока не потеряете, пока кто-нибудь не выбросит. Потом что?

Михаил положил шапку на стол.

Взял тетрадь Иры.

Когда-нибудь я напишу книгу о человеке, который всю жизнь ищет место, где ему не больно, и не понимает, что такого места нет.

Он закрыл обложку.

— Это моё.

— Было вашим. Потом Ириным. Потом опять вашим. Вещи любят делать вид, что знают владельца.

— Я хотел начать писать.

— Начнёте без старого разрешения.

Он положил тетрадь рядом с шапкой.

Банка варенья была почти пустой. На дне оставалось две ложки. Михаил провёл пальцем по наклейке «смородина».

— Это точно не возьмёте, — сказала Варвара Семёновна.

— Почему?

— Протечёт.

Он засмеялся.

Очень тихо.

Поставил банку обратно.

Остался красный поезд.

Без колеса.

— Его, — сказал Михаил.

— Почему?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Первый предмет, который вы выбрали без речи.

Он сунул игрушку в карман.

Варвара Семёновна собрала остальные вещи в мешок. Не выбросила. Просто убрала. Мамино варенье, шапка и тетрадь скрылись под серой тканью.

Михаил почувствовал себя предателем.

— Они исчезнут?

— Не ваше дело.

— Это мои вещи.

— Уже нет.

Тёмная дверь открылась.

За ней была комната.

Не квартира. Не станция. Не вокзал. Маленькая спальня с чистой кроватью, мягким светом и закрытыми шторами. На тумбочке стоял стакан воды. Никакого телефона. Никаких часов. Никаких фотографий.

Михаил шагнул ближе.

В комнате было тихо.

Не как у Али. Там тишина давила отсутствием. Здесь она принимала. Не обещала, что завтра станет легче. Обещала, что завтра не будет.

— Это смерть? — спросил Михаил.

— Нет, — сказала Варвара Семёновна.

— Тогда что?

— Станция, которой нет.

— Я вижу комнату.

— Вы видите то, что сможете принять.

— Что будет, если я лягу?

— Ничего.

— Я исчезну?

— Не сразу. Лена ещё какое-то время будет помнить. Артём дольше. Потом реже. Мир без вас вы уже видели.

— А я?

— Вам станет всё равно.

Михаил вошёл.

Кровать была застелена свежим бельём. Подушка прохладная. Он сел на край.

Тело сразу стало тяжёлым.

Вся дорога навалилась одновременно: станции, гудки, бег, лестницы, разговоры, смерть матери, взрослая версия сына, смех Лены, Серёжа, компания, пустая полка Курбатова. Он так устал, что даже страх остаться требовал слишком много сил.

— Здесь не больно? — спросил он.

— Нет.

— Совсем?

— Нечем.

Он снял ботинки.

Лёг.

Матрас принял его вес без скрипа. Одеяло было тёплым. Потолок пустой, чистый, без трещин. Никто не ждал объяснений. Не нужно было приезжать в среду, забирать коробки, смотреть Артёму в лицо, слышать от Лены сухое «привет». Не нужно было искать работу, разбираться с долгами, звонить живым, хранить мёртвых.

Можно было просто закрыть глаза.

Михаил закрыл.

Сначала исчез звук поезда.

Потом лицо Лены.

Не болезненно. Оно просто стало неважным.

Следом мать. Синие тапки ещё мелькнули на секунду и растворились.

Артём держался дольше. Стоял у двери, высокий, худой, недовольный.

Потом тоже начал бледнеть.

Михаил почувствовал облегчение.

Вот чего он искал. Не другую жизнь. Не победу. Не прощение.

Чтобы перестало требоваться его участие.

В кармане что-то больно упёрлось в бедро.

Красный поезд.

Михаил достал игрушку. Положил на грудь.

Одного колеса не было.

Значит, поезд не мог ехать ровно.

А всё равно ехал.

— Глупость, — сказал Михаил.

В дверях стояла Варвара Семёновна.

— Что?

— Слишком красивая метафора.

— Не используйте.

Он покрутил игрушку в руке.

— Если я вернусь, Артём может меня не пустить.

— Может.

— Может открыть и уйти в комнату.

— Может.

— Я заберу коробки, и всё.

— Возможно.

— Лена не вернётся.

— Не вернётся.

— Мать умерла.

— Да.

— Долги останутся.

— Скорее всего.

— И ради чего?

Варвара Семёновна пожала плечами.

— Я проводница. Не отдел рекламы.

Михаил засмеялся.

Комната сразу стала менее тихой.

— А вы бы что выбрали?

— У меня билет проверили давно.

— И?

— Не ваше дело.

— Удобно.

— Очень.

Она подошла к кровати и поправила край одеяла. Резко, по-служебному.

— Закрывайте глаза или вставайте. Комнату надо готовить следующему.

— Уже есть следующий?

— Всегда.

Михаил сел.

На тумбочке появился его телефон.

Экран загорелся.

СРЕДА, 18:11

Ниже сообщение Артёма:

Не звони в дверь. Напиши, я открою.

Сорок девять минут.

Михаил сунул ноги в ботинки.

— Я не успею.

— Возможно.

— Где я окажусь?

— Там, откуда сели.

— До квартиры далеко.

— Знаю.

— Вы специально?

— Нет. Специально вы годами опаздывали сами. Мы только сохраняем авторский стиль.

Он встал.

Комната дрогнула.

Кровать стала полкой номер тридцать шесть. Тумбочка — столиком плацкарта. Шторы исчезли. За окном вернулась темнота.

Вагон был пуст.

Варвара Семёновна стояла у открытой двери.

За ней виднелся настоящий вокзал. Люди, сумки, объявления, кофейный автомат, мокрый перрон. Тот самый, с которого Михаил уехал. Или похожий. Вокзалы умеют быть одинаковыми, когда человек опаздывает.

— Билет, — сказала она.

Он протянул кремовую бумагу.

На лицевой стороне теперь было написано:

ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ: СРЕДА, 19:00

ПЕРЕСАДКА: ЧЕРЕЗ СЕБЯ

Варвара Семёновна оторвала контрольный край.

— Идите.

— А поезд?

— Дальше.

— Куда?

— Не задавайте вопросы, если у вас сорок восемь минут.

Михаил шагнул на платформу.

Обернулся.

— Варвара Семёновна.

— Что?

— Спасибо.

Она поморщилась.

— Только не делайте из проводницы мать. У вас и с одной много работы.

Дверь начала закрываться.

— Мы ещё увидимся?

— Постарайтесь нет.

— Ненавижу это слово.

— Значит, учитесь быстро.

Дверь захлопнулась.

Поезд тронулся без гудка.

На окнах не было номера маршрута. В седьмом вагоне за стеклом на секунду появились все: Тамара с контейнером, Виктор с аккордеоном,